.RU

Перевод Ю. Яхниной и Л. Зониной - страница 4



Он спохватился вовремя - мадемуазель Мари-Луиза сеяла в моей душе семена сомнения. Я знал, что жалованье всякого человека соразмерно его достоинствам, а про мадемуазель Мари-Луизу говорили, что она девушка достойная, - почему же ей платили гроши? Когда человек исполняет свои обязанности, он горд и полон самоуважения, он счастлив, что трудится; но раз так, раз она сподобилась трудиться по восемь часов в день, с какой стати ей плакаться на жизнь? Когда я пересказывал деду ее жалобы, он хохотал - она слишком безобразна, чтобы кто-нибудь на нее польстился. Я не смеялся:

значит, бывают проклятые от рождения? Выходит, мне солгали - в нашем благополучном мире узаконены чудовищные беззакония. Но как только учительницу рассчитали, мои тревоги улеглись. Шарль Швейцер отыскал для меня наставников более пристойных. До того пристойных, что они совершенно изгладились из моей памяти. До десяти лет я оставался один-одинешенек в обществе старика и двух женщин.

Мое "я", мой характер, мое имя - все было в руках взрослых; я приучился видеть себя их глазами, я был ребенком, а ребенок - это идол, которого они творят из своих разочарований. В отсутствие взрослых я чувствовал на себе их взгляд, разлитый в лучах света; под этим взглядом я бегал и резвился, он не давал мне выйти из образа примерного внука и определял мои игры и мой мир. В изящной колбочке, моей душе, мысли совершали свой круговорот, и каждый желающий мог проследить за их ходом - ни одного потайного уголка. И, однако, в этой невинной прозрачности, лишенная имени, формы и плоти, была растворена прозрачная истина, которая отравляла мне все: я лжец. Можно ли играть комедию, не сознавая, что ты ее играешь? Радужная видимость, из которой была соткана моя личность, сама изобличала себя, изобличала ущербность бытия, я не мог осознать ее до конца, но не мог и не ощущать. Я бросался к взрослым, ища подтверждения моих достоинств, то есть снова увязал во лжи. Приговоренный нравиться, я выставлял напоказ свои прелести, но они блеют на глазах. Я повсюду влачил за собой свое наигранное простодушие, свою никчемную значительность в надежде подстеречь счастливый случай; еще минута - и я ухвачу его, я становлюсь в позу, и она возвращает меня к привычной пустоте, от которой я бежал. Вот дремлет мой дед, закутав пледом ноги, под кустиками усов виднеется розовая нагота его губ - это нестерпимо. К счастью, очки деда соскальзывают на пол, я стремглав бросаюсь за ними. Дед просыпается, прижимает меня к груди, и мы разыгрываем наш коронный номер, сцену любви. Но я хотел совсем другого. Чего? Не помню, я уже свил себе гнездышко в зарослях его бороды. Вот я вхожу в кухню, заявляю, что хочу помочь - буду мыть салат; возгласы, веселый смех: "Нет, радость моя, не так! Сожми ручонку покрепче - вот, теперь правильно! Мари, помогите ему! Умница, смотрите, как ловко". Я бутафорский ребенок, у меня в руках бутафорская корзинка для салата. Я чувствовал, как любое мое движение перерождается в жест. Комедия заслоняла от меня реальный мир и подлинных людей - я видел только роли и реквизит. Подыгрывая взрослым своим паясничаньем, мог ли я принимать всерьез их заботы? Я шел навстречу их замыслам с похвальной услужливостью, которая мешала мне вникнуть в их цели. Не разделяя ни желаний, ни надежд, ни радостей рода человеческого, я хладнокровно расточал себя во имя того, чтобы его пленять. Он был моим зрительным залом, зажженная рампа отделяла меня от него, ввергая в горделивое одиночество, всякий раз оборачивавшееся тоской.

Печальнее всего было то, что я и взрослых подозревал в лицедействе.

Они обращались ко мне со словами-конфетками, а между собой говорили совсем другим языком. К тому же порой им случалось нарушать молчаливый, но священный уговор: я корчил самую пленительную гримаску, ту, в которой был совершенно уверен, а мне вдруг отвечали настоящим голосом: "Иди поиграй, малыш, не мешай нам разговаривать". А иногда у меня возникало чувство, что я пешка в чужой игре. Мы гуляем с матерью в Люксембургском саду, вдруг откуда ни возьмись появляется дядя Эмиль, который в ссоре со всей семьей. Исподлобья глядя на сестру, он сухо заявляет: "Я пришел сюда не для тебя, я хотел видеть малыша". И он говорит, что я - единственная чистая душа в семье, единственный, кто ни разу не оскорбил его с умыслом, не осудил на основании ложных слухов. Я улыбаюсь, смущенный своим могуществом и любовью, которую зажег в сердце этого бирюка. А брат и сестра тем временем уже толкуют о своем, перечисляя взаимные обиды; Эмиль почем зря ругает Шарля, Анн-Мари защищает отца, понемногу сдавая позиции, разговор переходит на Луизу, а я стою тут же, и никому до меня нет дела.

Будь я по возрасту способен это понять, я как губка впитал бы кодекс прописной морали консерваторов, наглядным примером которой было поведение старого радикала: правда и вымысел - одно и то же; если хочешь почувствовать страсть, делай вид, что ее чувствуешь; человек - существо, созданное для ритуала. Мне внушили, что мы на то и живем, чтобы разыгрывать комедию. Я готов был в ней участвовать, но при условии, что мне предоставят главную роль. Однако в минуты озарения, которые повергали меня в отчаяние, я замечал, что роль у меня дутая: текст длинный, много выходов, но ни одной сцены, где я был бы пружиной действия, одним словом, я только подаю реплики взрослым. Шарль меня ласкал, чтобы задобрить смерть, Луиза находила в моих проказах оправдание своему дурному настроению, Анн-Мари - своей покорности. И, однако, не будь меня, родители все равно приютили бы Анн-Мари, а ее безответность все равно сделала бы ее игрушкой Луизы. Не будь меня, Мами все равно дулась бы на всех, а Шарль восторгался бы вершинами Мон-Сервен, метеорами или чужими детьми. Я был случайным предлогом их ссор и примирений, подлинные причины крылись в другом, их надо было искать в Маконе, Гупсбахе, Тивье, в старом, дряхлеющем сердце, в прошлом, в том. что происходило задолго до моего рождения. Я был для взрослых отражением семейного лада и стародавних семейных несогласий. они пользовались моим богоданным детством, чтобы выявить свое "я". А сам я жил в тревоге: в то время как весь их ритуал призван был убедить меня, что нет на свете ничего нецелесообразного, что все, от мала до велика, занимают определенное место в мире, смысл моего собственного существования от меня ускользал, я чувствовал себя сбоку припека я стыдился своего неоправданного присутствия в этом упорядоченном мире.

Будь у меня отец, он обеспечил бы меня бременем устойчивых предрассудков. Внедрившись в мое "я", он обратил бы свои прихоти в мои устои, свое невежество в мою эрудицию, свою ущемленность в мое самолюбие, свои причуды в мои заповеди. Сей почтенный квартирант внушил бы мне самоуважение, а самоуважение стало бы основой моего права на жизнь. Мой родитель определил бы мою будущность: инженер от рождения, я не знал бы ни забот, ни хлопот. Но если Жан-Батисту Сартру была ведома тайна моего предназначения, он унес ее с собой в могилу; мать запомнила только, что он говорил: "Моряком моему сыну не бывать". За неимением более точных сведений никто на свете, начиная с меня самого, не знал, на кой черт я копчу небо. Оставь мой отец наследство, мои детские годы прошли бы по-иному, я не стал бы писать, потому что я был бы другим. Молодой наследник земельных угодий и прочей недвижимости видит в них устойчивое отражение своего собственного "я"; ступая по СВОЕМУ гравию, касаясь ромбовидных стекол СВОЕЙ веранды, он осязает самого себя, в их незыблемости он усматривает бессмертную сущность своей души. Несколько дней назад я слышал, как семилетний мальчонка, сын владельца ресторана, кричал кассирше: "Когда отца нет, здесь хозяин я!" Вот это личность! В его годы я не был ничьим хозяином и не имел ни гроша за душой. В редкие минуты, когда мне случалось расшалиться, мать шептала мне: "Опомнись - мы не у себя!" Мы никогда не были у себя: ни на улице Ле Гофф, ни позже, когда мать вышла замуж второй раз. Я от этого не страдал, потому что мне ни в чем не отказывали, но я оставался абстракцией. Владелец благ земных видит в них отражение того, что он есть, мне они указывали на то, чего во мне нет. Во мне не было ни весомости, ни преемственности, я не был продолжателем отцовского дела, я не был необходим для производства стали - короче, мне не хватало души.

Впрочем, беда была бы невелика, живи я в добром согласии со своим телом. Но мы составляли с ним странную пару. Ребенок, прозябающий в нищете, не задает себе праздных вопросов. Лишения и болезни непрерывно подвергают испытаниям его тело, условия жизни, которым нет оправдания, оправдывают его бытие, голод и вечная угроза смерти - вот его право на существование: он живет, чтобы не умереть. Я же не был ни настолько богат, чтобы верить в свое предназначение, ни настолько беден, чтобы воспринимать свои желания как насущную потребность. За столом я выполнял свои обязанности едока, и господь ниспосылал мне иногда - изредка - благодать, состоящую в том, чтобы есть без отвращения, то есть аппетит. Бездумно дыша, переваривая пищу. испражняясь, я жил по инерции, потому что начал жить. Мой откормленный напарник - мое тело - не досаждало мне ни первобытными порывами, ни буйными требованиями: оно давало о себе знать посредством цепи легких недомоганий, к которым взрослые относились весьма участливо.

В ту пору в каждой уважающей себя семье должен был быть по меньшей

мере один хилый ребенок. Я был истинная находка, потому что едва не отдал

богу душу при рождении. С меня не спускали глаз, щупали пульс, мерили

температуру, заставляли показывать язык. "Тебе не кажется, что он сегодня

немного бледен?" - "Это от освещения". - "Да право же, он похудел!" -

"Папа, но ведь мы его вчера взвешивали!" Под этими неусыпными взглядами я

начинал чувствовать себя неодушевленным предметом, комнатным растением.

Кончалось всегда тем, что меня укладывали в постель. Задыхаясь от жары, потея под одеялами, я уже не мог разобрать, что меня тяготит - мое собственное тело или недомогание.

Господин Симонно, коллега моего деда, приходил к нам обедать по четвергам. Я был полон зависти к этому пятидесятилетнему мужчине с девичьими щечками, нафабренными усами и подкрашенным коком. Когда Анн-Мари для поддержания разговора спрашивала его, любит ли он Баха, нравится ли ему жить у моря, в горах, поминает ли он добром свой родной город, он погружался в раздумье, вперив внутреннее око в гранитный массив своих вкусов. Получив искомый ответ, он сообщал его матери бесстрастным тоном, покачивая головой. Счастливец! - думал я. Должно быть, он каждое утро просыпается в праздничном настроении и, обозрев с некой высшей точки все пики, гребни и долины своей души, сладко потягивается со словами: "Воистину это я, господин Симонно, с головы до пят". Конечно, я и сам мог, когда меня спрашивали, сказать, что мне нравится, а что нет, и даже объяснить почему. Но наедине с собой я терял представление о своих вкусах, я не мог просто констатировать их, мне приходилось ловить их, подталкивать, вдувать в них жизнь. Я не был уверен даже в том, что предпочитаю говяжий филей телячьему жаркому. Дорого бы я дал, чтобы во мне возник пересеченный ландшафт с громадами предвзятых мнений, несокрушимых как скалы. Когда госпожа Пикар, тактично пуская в ход модное словечко, говорила про деда "Шарль - восхитительное существо" или "Каждое существо - загадка", я чувствовал, что обречен. Камни Люксембургского сада, господин Симонно, каштаны, Карлимами - все это были "существа". А я - нет, во мне не было ни устойчивости, ни глубины, ни непроницаемости. Я был ничто - безнадежная прозрачность. А с того дня, как я узнал, что господин Симонно, этот монумент, эта монолитная глыба, в довершение всего необходим миру, зависть моя перешла все границы.

В Институте новых языков был праздник. Моя мать играла Шопена, собравшиеся аплодировали в дрожащем свете газовых горелок. По требованию деда все изъяснялись на французском языке тягучем, гортанном, по-старомодному вычурном, торжественном, как оратория. Я перелетал из рук в руки, не касаясь

пола. И вдруг в ту минуту, когда меня душила в объятиях немецкая

романистка, дед с высоты своего величия изрек приговор, который поразил

меня в самое сердце: "А здесь кого-то не хватает. Я говорю о Симонно".

Вырвавшись из объятий романистки, я забился в угол, окружающие исчезли для меня. В центре многоголосого круга я увидел вдруг столп - то был господин Симонно, отсутствующий собственной персоной. Чудодейственное отсутствие преобразило его. На институтский вечер не явились многие - кое-кто из учеников был болен, другие под разными предлогами уклонились от приглашения, но все это были случайные факты, не игравшие никакой роли. НЕ ХВАТАЛО только одного господина Симонно. Стоило произнести его имя - ив переполненный зал, точно нож, вонзилась пустота. Я был потрясен: оказывается, человек может иметь свое собственное место. Место, закрепленное за ним. Из бездны всеобщего ожидания, словно из невидимой утробы, он вновь рождается на свет. Впрочем, если бы господин Симонно возник вдруг из разверзшейся земли, если бы даже женщины бросились целовать ему руки, меня бы это отрезвило. Телесное присутствие всегда расхолаживает. Беспорочный, сведенный к чистоте отрицательной величины, Симонно обладал несжимаемой кристальностью бриллианта. И именно потому, что мне выпало на долю в каждую данную минуту находиться в определенном пункте земли, среди определенных людей и знать, что я здесь лишний, мне захотелось, чтобы всем другим людям во всех других пунктах земли меня не хватало, как воды, как хлеба, как воздуха.

Это невысказанное желание так и рвалось у меня с языка. Шарль Швейцер

в каждом явлении усматривал необходимость, чтобы заглушить в себе горечь, которой я при жизни деда не понимал и о которой только теперь начинаю догадываться. На всех его коллегах держался небесный свод. В числе этих атлантов были грамматики, филологи, лингвисты, господин Лион-Кан и главный редактор "Педагогического журнала". Дед говорил о них наставительным тоном, чтобы мы полностью уяснили их значение: "Лион-Кан - знаток своего дела. Его место в академии". или: "Шюрер стареет, надеюсь, они не настолько глупы, чтобы принять его отставку; факультет понесет невосполнимую утрату". Окруженный незаменимыми старцами, которые вот-вот исчезнут с лица земли, ввергнув Европу в траур, а не то и в варварство, чего бы я ни отдал, чтобы случилось невероятное и в сердце моем прозвучал приговор: "Малыш Сартр - знаток своего дела. Если его не станет. Франция понесет невосполнимую утрату".

Для буржуазного ребенка мгновения нескончаемы - они текут в

бездействии. Я хотел быть атлантом немедля, испокон веку и навсегда, мне и в голову не приходило, что можно потрудиться, чтобы им стать. Мне нужно было верховное судилище, указ, утверждающий меня в правах. Но где взять законодателей? Авторитет старших был подорван их комедиантством. Этих судей я отвел, а других не видел.

Растерявшаяся тля, создание без смысла и цели, ни богу свечка, ни черту кочерга, я искал прибежища в семейной комедии, бегая, лавируя, порхая от одного обмана к другому. Я спасался от своего никчемного тела и его унылых откровений. Стоило запущенному волчку, наткнувшись на какое-нибудь препятствие, остановиться, и маленький обескураженный комедиант впадал в тупое оцепенение. Подруги сказали матери, что я грустен, о чем-то мечтаю. Мать со смехом прижала меня к груди: "Вот так новости! Да ведь ты у меня всегда весел, всегда поешь. И о чем тебе грустить? У тебя есть все, что хочешь". Она была права: балованный ребенок не грустит. Он скучает, как король. Как собака.

Я собачонка, я зеваю, по щекам катятся слезы, я чувствую, как они текут. Я дерево, ветер шелестит в моих ветвях, легонько их колеблет. Я муха, я ползу по стеклу, соскальзываю, снова ползу вверх. Иногда я ощущаю, как ласку, движение времени, иногда - чаще всего - я чувствую, как время стоит на месте. Дрожащие минуты осыпаются, погребая меня, бесконечно долго агонизируют, они увяли, но еще живы, их выметают, на смену им приходят другие, более свежие, но такие же бесплодные; эта тоска зовется счастьем. Мать твердит мне, что я самый счастливый мальчик в мире, как я могу ей не верить, ВЕДЬ ЭТО ПРАВДА! О своем одиночестве я никогда не думаю во-первых, я не знаю, как это называется, во-вторых, я его не замечаю, я всегда на людях. Но это ткань моей жизни, основа моих мыслей, уток моих радостей.

Когда мне было пять лет, я познакомился со смертью. Она подстерегала меня, бродя по балкону, прижимаясь мордой к стеклу, я ее видел, но не смел проронить ни звука. Однажды мы встретили ее на набережной Вольтера, это была высокая безумная старуха, вся в черном; поравнявшись со мной, она пробормотала: "Вот я сейчас посажу тебя в карман". В другой раз она приняла форму провала. Дело было в Аркашоне. Карлимами с Анн-Мари пришли проведать госпожу Дюпон и ее сына, композитора, по имени Габриель. Меня оставили в саду. Напуганный разговорами о том, что Габриель болен и скоро умрет, я без увлечения играл в лошадки, гарцуя вокруг дома, и вдруг увидел черную яму это был погреб, кто-то его открыл. Уж не знаю, откуда взялось у меня явственное предчувствие жуткой неотвратимости, я отпрянул и, заорав во все горло, пустился наутек. В ту пору я каждую ночь ждал в своей постели свидания со смертью. Это был целый ритуал: я должен был лечь на левый бок, лицом к проходу между кроватями, весь дрожа, я готовился ко встрече с ней, и она приходила - зауряднейший скелет с косой. После этого я имел право повернуться на правый бок, она удалялась, и я мог спать спокойно. Днем я узнавал ее в самых неожиданных личинах: стоило матери запеть по-французски "Лесного царя", как я затыкал уши; прочитав басню "Пьяница и его жена", я полгода не открывал Лафонтена. А она, мерзкая тварь, измывалась надо мной, притаившись в томике Мериме, она поджидала, пока я прочту "Венеру Илльскую", чтобы вцепиться мне в горло.

Но ни похороны, ни могилы меня не пугали. Как раз в эту пору заболела

и умерла моя бабка Сартр. Мы с матерью, вызванные телеграммой, приехали в

Тивье и еще застали ее в живых. Меня почли за благо удалить от места, где угасала эта долгая безрадостная жизнь. Друзья дома взяли меня на свое попечение, приютили, снабдили подобающими случаю играми - назидательными, омраченными скукой. Я играл, читал, изо всех сил изображая образцовую печаль, но ничего не чувствовал. Не чувствовал и тогда, когда мы шли за гробом на кладбище. Смерть блистала своим отсутствием - скончаться не значило умереть, мне даже нравилось превращение этой старухи в надгробную плиту. В этом было преображение, своеобразное приобщение к бытию, все равно как если бы я вдруг торжественно перевоплотился в господина Симонно. Поэтому я всегда любил и поныне люблю итальянские кладбища: стенающий камень надгробий, словно причудливый образ человека, а на нем медальон с фотографией, напоминающей, как выглядел покойный в своей земной ипостаси. Когда мне было семь лет, настоящую смерть, курносую, я встречал повсюду, только не среди могил. Как я ее себе представлял? Живым существом и угрозой. Существо было безумным, а угрозу я воспринимал так: зев преисподней мог разверзнуться где угодно, при дневном свете, на самом ярком солнце и поглотить меня. Существовала зловещая изнанка мира, она открывалась людям, утратившим рассудок; умереть означало дойти до предела безумия и сгинуть в нем. Я жил в вечном страхе, это был самый настоящий невроз. Я объясняю его так: баловень семьи, дар провидения, я тем сильнее чувствовал свою ненужность, что дома было принято неустанно приписывать мне вымышленную необходимость. Я понимал, что я лишний, стало быть, надо исчезнуть. Я был чахлым ростком, постоянно ожидающим гибели. Иными словами, я был осужден, приговор могли привести в исполнение с минуты на минуту. А я этому всеми силами противился, не потому, что дорожил существованием, а именно потому, что ничуть им не дорожил, - чем бессмысленней жизнь, тем непереносимее мысль о смерти.

Бог выручил бы меня из беды. Я почувствовал бы себя шедевром, подписанным рукой создателя. Проникшись уверенностью, что во всемирном концерте мне уготована сольная партия, я бы терпеливо ждал, пока он соблаговолит открыть мне свои намерения и подтвердит, что я необходим. Я предчувствовал религию, я уповал на нее, в ней я нашел бы исцеление. Если бы мне в ней отказали, я бы сам ее выдумал. Но мне не отказали. Воспитанный в католической вере, я уразумел, что всемогущий создал меня во славу свою; это превзошло все мои надежды. Но время текло, и в бонтонном боге, которого мне преподали, я не узнавал того, кого алкала моя душа: мне нужен был творец, мне

предлагали высокого покровителя. То были два лика одного божества, но я об

этом не подозревал. Я без всякого пыла служил кумиру фарисеев, и

официальная доктрина отбила у меня охоту искать свою собственную веру.

Мне повезло! В моей душе, унавоженной доверчивостью и унынием, семена веры дали бы отличные всходы; не случись недоразумения, о котором я говорю, быть бы мне монахом. Но моей семьи коснулся медленный процесс дехристианизации, который зародился в среде высокопоставленной вольтерьянской буржуазии и по прошествии столетия охватил все слои общества. Если бы не всеобщее ослабление веры, провинциальная католическая барышня Луиза Гийемен еще поломалась бы, прежде чем выйти за лютеранина. Само собой, в нашей семье все были верующие - из приличия. Семь-восемь лет спустя после министерства Комба демонстративное неверие все еще отдавало бесстыдством и разнузданностью страсти. Атеист - это был чудак, бесноватый, которого не приглашают в гости из боязни, "как бы он чего не выкинул", фанатик, который отравляет себе жизнь всевозможными запретами, добровольно отказывается от права помолиться в церкви, обвенчать там своих дочерей или поплакать всласть, вменяет себе в обязанность доказывать справедливость своей доктрины чистотой нравов и так рьяно ополчается против своего счастья и покоя, что отвергает предсмертное утешение; это маньяк, одержимый господом богом настолько, что, куда ни глянет, всюду видит его отсутствие, рта не может раскрыть, чтобы не упомянуть его имени, одним словом, это господин с религиозными убеждениями. У верующего их не было - за две тысячи лет своего существования христианские истины успели стать очевидными, они были доступны всем, им полагалось сиять во взоре священника, в полумраке церкви и просветлять души, но ни у кого не было надобности брать на себя ответственность за них - они были всеобщим достоянием. В хорошем обществе в бога верили, чтобы о нем не говорить. Какую терпимость проявляла религия! До чего же была удобна! Христианин имел право не ходить к мессе, а своих детей венчать по церковному обряду, мог посмеиваться над рыночными херувимчиками Сен-Сюльпис и проливать слезы над свадебным маршем из "Лоэнгрина". От него не требовалось ни вести безгрешную жизнь, ни умирать в отчаянии, ни даже кремироваться. В нашем кругу, в нашей семье вера была всего лишь громким титулом одомашненной французской свободы. Как и многих других, меня крестили, чтобы обеспечить мою независимость; отказав мне в крещении, родня считала бы, что совершила насилие над моей душой. Католик по бумагам, я был свободен, я был такой, как все. "Вырастет, - говорили родные, - поступит, как ему вздумается". В ту пору считалось куда труднее обрести веру, чем ее потерять.

Шарль Швейцер был слишком большой комедиант, чтобы не испытывать потребности в Великом Зрителе, но о боге он вспо-

минал редко разве что в особо острые минуты жизни. Уверенный, что обретет

его на смертном одре, он держал бога в стороне от своего повседневного

бытия. В семейном кругу, соблюдая верность потерянным французским

провинциям и жизнелюбивому задору своих братьев-антипапистов, он не

упускал случая поиздеваться над католичеством. За столом он отпускал

шуточки в духе Лютера. Больше всего доставалось Лурду: Бернадетта видела

"бабенку в чистом белье", паралитика погрузили в купель, а когда вынули,

"он прозрел на оба глаза". Дед пересказывал жития святого Лабра, всего

покрытого вшами, и святой Марии Алакок, которая вылизывала языком

испражнения больных. Его зубоскальство оказало мне услугу; я был тем более

склонен воспарить над мирскими благами, что отродясь ими не владел, и мне

ничего не стоило счесть мои необременительные лишения призванием.

Мистицизм создан для тех, кто не нашел своего места в жизни, для сверхкомплектных детей. Представь мне Шарль религию в другом свете, он толкнул бы меня на стезю веры, и я сделался бы жертвой святости. Но дед на всю жизнь внушил мне к ней отвращение. Я увидел ее глазами Шарля, и эта злобная одержимость оттолкнула меня безвкусицей своих экстазов, напугала садистским презрением к плоти: в выходках святых смысла было не больше, чем в выходке англичанина, который полез в море купаться, не снимая смокинга. Слушая анекдоты деда, бабушка прикидывалась, будто негодует, ругала мужа "нечестивцем" и "гугенотишкой", хлопала его по пальцам, но ее снисходительная улыбка окончательно отрезвляла меня. Луиза ни во что не верила, и только скептицизм мешал ей стать атеисткой. Мать остерегалась спорить, у нее был "свой собственный бог", она ничего от него не требовала

- лишь бы он утешал ее втихомолку.

Все эти прения, правда в более смягченном тоне, продолжались в моем мозгу: мое второе "я", мой "двойник в черном", вяло оспаривал догматы веры. Я был разом и католик и протестант, дух критики соединялся во мне с духом повиновения. Но, в сущности говоря, все это наводило на меня смертельную скуку; я пришел к неверию не из-за борьбы церквей, а благодаря равнодушию к этой борьбе бабушки и деда. Тем не менее вначале я верил: в ночной рубашке, преклонив колени на кровати и сложив руки, я творил перед сном молитву, хотя с каждым днем все меньше думал о боге. По четвергам мать водила меня в учебное заведение аббата Дибильдо - там вместе с другими не знакомыми мне детьми я проходил курс священной истории. Усилия деда не пропали даром: я смотрел на католических священников как на диковинных зверей. Даром, что они были духовными отцами МОЕЙ веры, они казались мне во сто крат чуднее пасторов из-за их сутаны и безбрачия. Шарль Швейцер уважал аббата Дибильдо, которого знал лично, - "Порядочный человек!" но антиклерикализм деда проявлял себя так явно, что я входил во двор школы, точно во вражеский стан. Лично я не питал ненависти к служителям божьим; когда они беседовали со мной, на их лицах, разутюженных святостью, появлялось ласковое выражение, умиленная благожелательность, отрешенность - все, что я привык ценить в госпоже Пикар и других пожилых дамах, друживших и музицировавших с матерью; во мне говорила ненависть деда. Ему первому пришла в голову мысль вверить меня попечениям своего друга аббата, но он с тревогой приглядывался к маленькому католику, которого по четвергам вечером приводили домой, пытался прочесть в моих глазах, не соблазнил ли меня папизм, и не без удовольствия подтрунивал надо мной. Такое двусмысленное положение длилось всего полгода. В один прекрасный день я подал учителю сочинение о страстях господних; оно привело в восторг моих родных, и мать собственноручно сняла с него копию. Но меня удостоили только серебряной медали. Разочарование толкнуло меня на путь нечестия. Сначала по болезни, потом из-за каникул я перестал посещать занятия аббата Дибильдо, а вернувшись в город, вообще отказался ходить в его школу. После этого я еще много лет поддерживал официальные отношения со всевышним - домами мы уже не встречались. Только однажды у меня возникло чувство, что он существует. Играя со спичками, я прожег маленький коврик. И вот, когда я пытался скрыть следы своего преступления, господь бог вдруг меня увидел - я ощутил его взгляд внутри своей черепной коробки и на руках; я заметался по ванной комнате, до ужаса на виду - ну просто живая мишень. Меня выручило негодование: я пришел в ярость от его наглой бесцеремонности и начал богохульствовать, бормоча, как мой дед: "Черт побери, будь ты проклят, черт треклятый!" С тех пор бог ни разу на меня не смотрел.

Я рассказал историю моего несостоявшегося призвания: я нуждался в боге, мне его дали, и я его принял, не поняв, что его-то я и искал. Не пустив корней в моем сердце, он некоторое время прозябал там, потом зачах. Теперь, когда меня спрашивают о нем, я добродушно посмеиваюсь, как старый волокита, встретивший былую красавицу: "Пятьдесят лет назад, не будь этого недоразумения, ошибки, нелепой случайности, которая отдалила нас друг от друга, у нас мог бы быть роман".

Но романа не получилось. Меж тем дела мои становились все плачевнее. Деда раздражали мои длинные локоны. "Это мальчик, - говорил он Анн-Мари, - а ты из него делаешь девочку. Не хочу, чтобы мой внук вырос мокрой курицей". Анн-Мари не сдавалась: по-моему, ей и в самом деле хотелось, чтобы я был девочкой. Каким счастьем было бы для нее воскресить в этой девочке свое собственное печальное детство и сделать его счастливым. Но небо не услышало ее молитв, и она нашла другой выход: мой пол, как у ангелов, не был четко обозначен, но в нем проглядывала женственность. Ласковая сама. мать приучила меня ластиться, одиночество довершило мое воспитание, отвратив меня от буйных проказ. Однажды - мне было тогда семь лет -

терпение деда лопнуло. Он взял меня за руку, объявив, что мы идем на

прогулку. Но не успели мы свернуть за угол, как он втолкнул меня в

парикмахерскую со словами: "Сейчас мы устроим маме сюрприз". Я обожал

сюрпризы. Они у нас не переводились. Шуточные и трогательные заговоры,

неожиданные подарки, перешептыванье, театральные разоблачения тайн с

последующими объятиями таков был наш повседневный обиход. Когда мне надо

было сделать операцию аппендицита, мать скрыла это от Карла, чтобы

избавить его от волнений, которых он наверняка бы не испытал. Мой дядя

Огюст дал нам денег, мы тайком уехали из Аркашона и укрылись в клинике

Курбевуа. На второй день после операции Огюст явился к деду: "Я пришел сообщить тебе приятную новость". Умиленная торжественность его голоса ввела Карла в заблуждение. "Ты женишься!" - "Нет, - улыбаясь, ответил дядя, но все сошло прекрасно".

"Что все?" и т. д. и т. п. Словом, театральные эффекты были у нас дежурным блюдом, и я благодушно глядел, как мои локоны соскальзывают по белой салфетке, которую мне повязали вокруг шеи, и падают на пол, вдруг как-то неожиданно потускнев. Я вернулся домой торжествующий и наголо остриженный.

Раздались возгласы, но поцелуев не последовало, и мать заперлась в детской, чтобы выплакать свое горе: ее девочку подменили мальчишкой. Но главная беда была в другом - пока вокруг моей головы кудрявились локоны, мать могла скрывать от самой себя очевидность моего уродства. Меж тем мой правый глаз уже погружался во мрак. Теперь ей пришлось взглянуть в лицо правде. Да и сам дед был растерян: ему доверили свет его очей, а он привел домой жабу это подрывало основы восторгов, просветлявших его душу. Бабушка поглядывала на него с усмешкой. "Карл и сам не рад - ходит повесив нос", заметила она коротко.

По доброте душевной Анн-Мари скрыла от меня причину своего горя. Я узнал ее - самым безжалостным образом только в двенадцать лет. И все же я чувствовал себя не в своей тарелке. Я часто ловил сострадательные и озабоченные взгляды друзей дома. С каждым днем мне становилось труднее угождать публике - - приходилось не жалеть сил, я налегал на эффекты, стал переигрывать. Мне открылись терзания стареющей актрисы: я понял, что другие тоже могут иметь успех. У меня сохранилось два воспоминания, более поздних, но очень характерных.

Мне девять лет, идет дождь, в отеле Нуаретабль нас десять детей - десять волчат в одном логове. Чтобы чем-то нас занять, мой дед согласился сочинить и поставить патриотическую пьеску с десятью действующими лицами. Старшему из нашей компании, Бернару, досталась роль папаши Штрухофа, ворчуна с благородным сердцем. Я играю молодого эльзасца: мой отец избрал французское гражданство, и я тайком перехожу границу, чтобы пробраться к нему. Меня обеспечили репликой, рассчитанной па аплодисменты, я простирал правую руку, склонял голову и,

уткнувшись постной физиономией в собственную подмышку, шептал: "Прощай,

perevod-a-m-tatlibaevoj-abraham-h-maslow-motivation-and-personality-2nd-ed-stranica-24.html
perevod-a-m-vodena-gegel-g-v-f-lekcii-po-filosofii-istorii-spb-nauka-1993-2000-480s-s-57-480.html
perevod-biblii-kak-faktor-sohraneniya-i-razvitiya-yazikov-narodov-rf-i-sng-stranica-10.html
perevod-e-morozovoj-i-e-murashkincevoj.html
perevod-g-v-barishnikovoj-stranica-11.html
perevod-g-v-barishnikovoj-stranica-17.html
  • lektsiya.bystrickaya.ru/programma-itogovogo-gosudarstvennogo-ekzamena-po-psihologii-i-pedagogike-s-metodikoj-obucheniya-inostrannomu-yaziku.html
  • learn.bystrickaya.ru/funkcii-pishevaritelnoj-sistemi-stranica-12.html
  • gramota.bystrickaya.ru/zakonnij-harakter-poruchenij.html
  • bukva.bystrickaya.ru/o-metodike-podscheta-zapasov-i-sovremennih-promishlennih-trebovaniyah-k-karbonatnomu-siryu-dlya-proizvodstva-flyusov.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/soderzhanie-zheleza-v-100-g-sedobnoj-chasti-produktov-tematicheskij-plan-lekcij-6-chasov-tema-lekcii.html
  • zadachi.bystrickaya.ru/razrabotka-tehnologicheskogo-processa-dlya-proizvodstva-lista-metodom-holodnoj-prokatki.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/svedeniya-o-deyatelnosti-derartamenta-rosprirodnadzora-po-dalnevostochnomu-federalnomu-okrugu-svyazannoj-s-vidachej-razreshenij-po-sostoyaniyu-s-01-01-2011-g-po-23-12-2011-g.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/otchet-po-dopolnitelnomu-soglasheniyu-4-ot-27-fevralya-2010-g-k-gosudarstvennomu-kontraktu-1108-200-ot-29-oktyabrya-2008-g-stranica-26.html
  • uchit.bystrickaya.ru/strukturnie-edinici-elektronnih-tablic-i-rabota-s-nimi-metodicheskoe-posobie-po-discipline-informatika-2-chast.html
  • uchitel.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-uchebnoj-disciplini-modulya-yazik-programmirovaniya.html
  • teacher.bystrickaya.ru/glava-15-kubatura-sferi.html
  • education.bystrickaya.ru/-iot-bergenai-na-puti-k-londonu-nauchnoe-izdanie-v-ibajdenko-bolonskij-process-problemi-opit-resheniya-izdanie.html
  • spur.bystrickaya.ru/kontrolnaya-rabota-zachet.html
  • tasks.bystrickaya.ru/34-pozharovzrivobezopasnost-uchebnoe-posobie-izdatelstvo-tpu-tomsk-2010.html
  • institut.bystrickaya.ru/tema-missiya-celi-i-strategiya-organizacii-forma-provedeniya-zanyatiya-organizacionno-deyatelnostnaya-igra.html
  • composition.bystrickaya.ru/platnij-kurs-po-russkomu-yaziku-ot-analiza-teksta-k-sochineniyu-dlya-11-klassa-uchitel-pershina-l-v.html
  • lesson.bystrickaya.ru/motivi-liriki-m-yu-lermontova.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/administrativno-pravovoj-status-inostrannih-grazhdan-i-lic-bez-grazhdanstva-v-rf.html
  • pisat.bystrickaya.ru/tomashek-konspekt-i-voprosi-k-zachyotu-sostavitel.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/uchebno-metodicheskij-kompleks-po-discipline-en-f-07-geologiya-dlya-studentov-obuchayushihsya-po-specialnosti-020401-65-geografiya.html
  • paragraf.bystrickaya.ru/zadachi-professionalnoj-deyatelnosti-vipusknika-kompetencii-vipusknika-kak-sovokupnij-ozhidaemij-rezultat-obrazovaniya-po-zaversheniyu-osvoeniya-dannoj-oop-obshekulturnie-kompetencii-vipusknika.html
  • institute.bystrickaya.ru/glava-15-psihologiya-emocij-mastera-psihologii-izard.html
  • turn.bystrickaya.ru/perechen-indeksov-sokrashenij-i-oboznachenij.html
  • paragraf.bystrickaya.ru/yu-v-kovalev-detektivnie-rasskazi.html
  • klass.bystrickaya.ru/65-sistema-meridian-1-morozov-m-a-informacionnie-tehnologii-v-socialno-kulturnom-servise-i-turizme-orgtehnika.html
  • composition.bystrickaya.ru/osnovnie-cherti-tehnologij-razvivayushego-obucheniya-i-principi-ih-konstruirovaniya.html
  • credit.bystrickaya.ru/perevod-yu-kirilchenko-i-a-novikova-ocr-denis-stranica-20.html
  • diploma.bystrickaya.ru/vozdushnie-monopolii.html
  • lecture.bystrickaya.ru/analiz-processa-vivedeniya-novogo-tovara-na-rinok-na-zao-chelni-hleb.html
  • institut.bystrickaya.ru/statya-vi5transportnaya-infrastruktura-generalnij-plan-borisoglebskogo-selskogo-poseleniya-yaroslavskaya-oblast.html
  • prepodavatel.bystrickaya.ru/tema-15-funkciya-deneg-kak-sredstvo-nakopleniya-i-sberezheniya-a-a-fedorov.html
  • studies.bystrickaya.ru/akt-obedineniya-unr-i-zunr.html
  • gramota.bystrickaya.ru/xxxvi-ya-vserossijskaya-distancionnaya-evristicheskaya-olimpiada-po-anglijskomu-yaziku-sochineniya.html
  • kontrolnaya.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-po-fizike-10-11-klass-bazovij-uroven-stranica-2.html
  • doklad.bystrickaya.ru/urok-izucheniya-novogo-materiala.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.