.RU

Ocr, Spellcheck: Ostashko


Э.Т.А. Гофман. Ночные истории


OCR, Spellcheck: Ostashko


ПЕСОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК


Натэнаэль Лотару


Вы все, наверное, в большом беспокой­стве от того, что я так ужасно долго не писал. Матушка, пожалуй, сердится, а Клара могла подумать, что я катаюсь здесь как сыр в масле, развлекаюсь и совсем позабыл ее ангельское личи­ко, так глубоко запечатленное в моем уме и сердце. Но это совсем не так. Ежедневно и ежечасно вспоминаю я всех вас, и в сладких снах является мне приветливый образ моей милой Клэрхен и ясные глаза ее улыбаются мне так пленительно, как это бывало, когда я приходил к вам. Ах, разве я мог писать вам в том растерзанном, смятенном состоянии духа, которое до сих пор еще пу­тает все мои мысли?! В жизнь мою вошло нечто ужас­ное! Смутное предчувствие грозящей мне страшной беды надвигается на меня, как черные тени облаков, сквозь которые не проникнет уже ни один приветливый солнеч­ный луч. Но надо же наконец сказать тебе, что со мной случилось. Я знаю, что должен это сделать, но, думая об этом, тут же слышу, как внутри меня раздается безум­ный хохот.

Ах, дорогой мой Лотар! Что мне сделать, чтобы хоть отчасти заставить тебя почувствовать, что то, что случилось со мною несколько дней назад, действительно могло испортить мне жизнь? Если бы ты был здесь, ты бы сам это видел; но теперь ты, очевидно, сочтешь меня за помешанного духовидца. Говоря коротко, то ужасное, что со мной случилось и произвело на меня убийствен­ное впечатление, от которого я напрасно стараюсь из­бавиться, состоит в том, что несколько дней назад, а именно 30 декабря в полночь ко мне в комнату пришел продавец барометров и предлагал мне свои товары. Я ни­чего не купил и пригрозил спустить его с лестницы, но он ушел сам.

Ты подозреваешь, что только совсем особые обстоя­тельства, глубоко повлиявшие на всю мою жизнь, могут придать смысл этому случаю и что особа какого-то не­счастного торговца не могла так пагубно на меня воздействовать. Так оно и есть. Я собираю все свои силы, чтобы спокойно и терпеливо рассказать тебе многое из того, что случилось со мной в раннем детстве, желая, чтобы все это в самых ярких образах, ясно и точно пред­стало перед твоим живым умом. Но, собираясь начать, слышу, как ты смеешься, а Клара говорит: "Да ведь это просто ребячество!" Смейтесь, прошу вас, смейтесь надо мной от всего сердца! Я очень прошу вас! Но, Боже ве­ликий! Волосы становятся у меня дыбом, будто я умо­ляю вас надо мной смеяться в каком-то безумном отча­янии, как Франц Моор Даниэля. Но к делу!

Кроме обеденного времени, я и мои сестры мало ви­дели отца в течение дня. Он был, вероятно, очень занят службой. После ужина, который по старинному обычаю подавался в семь часов, мы все вместе с матерью шли в его рабочий кабинет и садились за круглый стол. Отец курил табак и выпивал большой стакан пива. Он часто рассказывал нам разные удивительные истории и прихо­дил при этом в такой азарт, что у него все время выпа­дала изо рта и гасла трубка, а я должен был снова и снова ее разжигать, поднося зажженную бумагу, и это меня необыкновенно забавляло. Часто, однако, он давал нам в руки книжки с картинками, а сам сидел в кресле молчаливый и неподвижный, распространяя вокруг себя такие густые облака дыма, что все мы будто плавали в тумане. В такие вечера мать бывала очень печальна и, как только пробьет девять часов, говорила: "Ну, дети! Спать! Спать! Я чувствую, что уже идет песоч­ный человек!" И я действительно каждый раз слышал тяжелые, мед­ленные шаги на лестнице; это, вер­но, и был песочный человек.

Однажды мне показались как-то особенно зловещими эти глухие ша­ги; я спросил матушку, которая вела нас спать: "Мама, кто же этот злой песочный человек, который всегда отрывает нас от папы? Как он вы­глядит?" — "Милое дитя,— отвеча­ла матушка,— никакого песочного человека на самом деле нет. Когда я говорю, что идет песочный чело­век, это значит, что вы хотите спать и не можете хорошенько открыть глаза, словно их присыпало пес­ком". Этот ответ не удовлетворил меня, в моем детском мозгу ясно сложилась мысль, что мать не сказа­ла правды о песочном человеке толь­ко для того, чтобы мы его не боялись,— я ведь не раз слышал, как он поднимается по лес­тнице. Сгорая от любопытства и желая побольше уз­нать об этом песочном человеке и о том, как он отно­сится к детям, я спросил наконец старую няню, которая смотрела за моей младшей сестрой: "Кто такой этот пе­сочный человек?" — "Э, Танельхен,— отвечала она,— да неужто ты не знаешь? Это злой человек, который при­ходит к детям, когда они не хотят ложиться спать, и бросает им в глаза целые пригоршни песка, так что гла­за заливаются кровью и вываливаются, а он складывает их в мешок и уносит на луну, чтобы кормить своих детей; а те сидят там в гнезде, и у них та­кие острые клювы, как у сов, чтобы кле­вать ими глаза непослушных детей".

В душе моей ужасными красками нарисо­вался образ страшного песочного человека; когда вечером раздавался шум на лестнице, я весь дро­жал от страха. Мать ничего не могла от меня добиться, кроме судорожных всхлипываний: "Песочный человек! Песочный человек!" После этого я забивался в спальню, и почти всю ночь меня мучили ужасные видения песоч­ного человека.

Я был уже достаточно большим для того, чтобы по­нять, что история о песочном человеке и гнезде на луне, которую рассказала мне няня, была не совсем правдо­подобной, но песочный человек остался, для меня страш­ным призраком, и ужас охватывал меня, когда я слышал, как он не толь­ко поднимается по лестнице, но еще и бесцеремонно открывает дверь к моему отцу и входит в его комнату. Временами он долго не являлся, иногда же приходил часто. Так про­должалось много лет, а я все не мог свыкнуться с этим зловещим призраком, и образ страш­ного песочного человека не бледнел в моем воображе­нии. Его отношения с моим отцом все более занимали мою фантазию. Спросить об этом отца я не смел — меня удерживала какая-то непреодолимая робость, но все же с годами во мне все более возрастало желание проник­нуть в эту тайну и увидеть злополучного песочного че­ловека. Песочный человек пробудил во мне мысли о чу­десном и таинственном, которые и без того легко заро­ждаются в детской душе. Ничто я так не любил, как слу­шать и читать страшные истории о кобольдах, ведьмах, мальчике-с-пальчике и проч., но на первом месте все-таки пребывал песочный человек, которого я в самых жутких и отвратительных обличьях рисовал мелом и углем пов­сюду — на столах, шкафах и стенах.

Когда мне было десять лет, мать выселила меня из детской и поместила в маленькой комнатке, находившей­ся в коридоре неподалеку от комнаты отца. Мы все еще должны были быстро удаляться, как только пробьет девять часов и послышится приближение этого незнаком­ца. Я слышал из своей комнатки, как он входил к отцу, и вскоре после этого по дому распространялся тонкий, странно пахнущий дым. Вместе с любопытством возрас­тала также и моя храбрость: я непременно хотел как-нибудь познакомиться с песочным человеком. Часто, дождавшись, когда пройдет мать, я проскальзывал из своей комнатки в коридор, но ничего не мог расслышать, потому что песочный человек уже был за дверью, когда я достигал того места, откуда мог его видеть. Наконец, влекомый необоримым желанием, я решился спрятаться в кабинете моего отца и там дождаться песочного человека.

Однажды вечером по молчанию отца и печальной задумчивости мате­ри я понял, что должен прийти песочный человек; поэтому я, притво­рившись, что очень устал, ушел из комнаты раньше девяти часов и спрятался в углу у самой двери. Вскоре скрипнула наружная дверь и медленные, тяжелые, угрожающие шаги напра­вились к лестнице. Мать поспешно увела сестер. Тогда я тихо-тихо отворил дверь в комнату отца. Он сидел по своему обыкновению неподвижно и безмолвно, спиной к двери. Он не заметил меня, и я быстро проскользнул в комнату и спрятался за занавеску, которой был задернут открытый шкаф, где висело платье моего отца. Шаги звучали все бли­же и ближе, за дверью кто-то хрипел, каш­лял, ворчал и шаркал ногами. Сердце мое билось от страха и ожидания. И вот пря­мо за дверью слышны громкие шаги, потом кто-то с силой нажимает на дверную ручку и дверь с шумом распахивается! Крепясь изо всех сил, я осторожно выглядываю из-за занавески. Песочный че­ловек стоит посреди комнаты перед моим отцом, яркий отблеск свечей падает на его лицо! Песочный человек, жуткий песочный человек— это не кто иной, как адво­кат Коппелиус, который часто у нас обедает!

Однако никакое самое страшное видение не могло бы вызвать во мне более глубокого ужаса, чем этот самый Коппелиус. Представь себе высокого, широкоплечего человека с какой-то бесформенной, большой головой, землисто-желтым лицом, щетинистыми седыми бровями, из-под которых сверкают серые кошачьи глаза, и боль­шим, выдающимся носом, висящим над верхней губой. Кривой рот его часто складывался в насмешливую улыб­ку, и тогда на щеках выделялись два багровых пятна и странный, свистящий звук вылетал из-за стиснутых зу­бов. Коппелиус всегда являлся в старомодном пепельно-сером сюртуке, таком же жилете и панталонах, он но­сил черные чулки и черные же башмаки с пряжками. Ма­ленький парик едва прикрывал ему макушку, букли вы­соко торчали над большими, крысиными ушами, и ши­рокий кошелек* отставал от затылка, так что видна была серебряная застежка, стягивающая шейный платок. Вся его фигура была как-то особенно отвратительна; но всего противнее были нам, детям, его волосатые кулаки с боль­шими ногтями, так что для нас было испорчено все, до чего он ими дотрагивался. Он заметил это и особенно любил схватить под каким-нибудь предлогом пирожное или фрукты, которые наша добрая матушка потихоньку подкладывала нам в тарелки; при виде этого у нас вы­ступали на глазах слезы и от отвращения мы не могли есть то лакомство, которое должно было нас порадовать. То же самое делал он и в праздники, когда отец нали­вал нам по рюмке сладкого вина. Он быстро хватал рюм­ку своими лапами и даже подносил к своим синим губам и смеялся каким-то адским смехом, когда мы тихонько всхлипывали, не смея иначе выразить нашу досаду. Он


*Сетка для косицы мужского парика.


всегда называл нас зверенышами; когда он бывал у нас, мы не смели произнести ни звука и ненавидели этого без­образного, злого человека, который, конечно, намерен­но лишал нас наших маленьких радостей. Мать тоже, по-видимому, не меньше нас ненавидела противного Коппелиуса: как только он появлялся, все ее веселье и непри­нужденность пропадали и она делалась печальна, серь­езна и мрачна. Отец держался с ним так, как будто он был существом высшего порядка, от которого все нуж­но терпеливо сносить и всячески ему угождать. Он поз­волял себе только робкие замечания, и к столу подава­лись тонкие вина и любимые блюда адвоката.

Когда я увидел этого Коппелиуса, душа моя содрог­нулась от мысли, что никто иной и не мог быть песоч­ным человеком, но только этот песочный человек был для меня уже не сказочным пугалом, которое таскает детские глаза в совиное гнездо на луне, нет! — Это был ужасающий, призрачный колдун, который всю­ду, куда приходит, приносит горе, несчастье, временную и вечную ги­бель.

Я стоял точно завороженный. Боясь быть обнаруженным и, как я справедливо полагал, жес­токо наказанным, я застыл на месте, высунув голову из-за за­навески. Отец встретил Коппели­уса почтительно. "За дело!" — воскликнул тот резким, скрипу­чим голосом и сбросил с себя сюр­тук. Отец безмолвно и мрачно снял свой халат, и оба облачились в длин­ные, черные балахоны. Где они их взя­ли, я не заметил. Отец открыл дверцы стенного шкафа, и я увидел, что то, что я всегда принимал за шкаф, было, ско­рее, черным углублением, где стояла небольшая жаровня. Коппелиус подошел к этому месту, и голубоватое пламя взвилось над жаровней. Вокруг сто­яли какие-то диковинные сосуды. О, Боже! Когда мой старый отец склонился над огнем, он принял совсем иной вид: будто страшная судорожная боль превратила его мягкие, открытые черты в безобразный, отталкивающий дьявольский образ. Он стал похож на Коппелиуса!

А последний раскаленными щипцами выхватывал из густого дыма блестящие куски какого-то вещества и усердно бил по ним молотком. Мне казалось, что вокруг проступают человеческие лица, только без глаз — на их месте были глубокие черные впадины.

— Глаза сюда, глаза! — воскликнул Коппелиус глу­хим, угрожающим голосом.

Я вздрогнул, охваченный диким ужасом, и выпал из моей засады на пол. Коппелиус схватил меня.

— Звереныш! Звереныш! — зашипел он, скрежеща зу­бами, потом поднял меня и швырнул на жаровню, так что волосы мои обдало жаром.

— Теперь у нас есть глаза, глаза, красивые детские глазки! — так бормотал Коппелиус и, взяв в руки горсть раскаленных углей, намеревался бросить их мне в лицо. Тогда отец мой протянул к нему руки и взмолился:

— Мастер! Мастер! Оставь глаза моему Натанаэлю! Коппелиус визгливо захохотал:

— Ладно, пускай у малого останутся глаза и он вы­плачет свой урок в этом мире, однако посмотрим-ка мы, каков механизм его рук и ног.

Тут он схватил меня так крепко, что у меня захрус­тели суставы, и стал вертеть мои руки и ноги то так, то эдак, придавая им различные положения.

— Все не так! Прежде лучше было! Старик знал свое дело! — шипел Коппелиус. В глазах у меня потемнело, страшные судороги прошли по всем моим членам, я боль­ше ничего не чувствовал... Теплое, нежное дыхание скользнуло по моему лицу, я проснулся будто от смер­тного сна, надо мной склонилась мать.

— Песочный человек еще здесь? — прошептал я.

— Нет, дорогое дитя мое, он давно, давно ушел и не причинит тебе никакого вреда! — отвечала матушка и стала целовать и ласкать возвращенного ей любимца.

Но зачем утруждать тебя, дорогой Лотар? Зачем буду я длинно рассказывать об этом случае, когда так много еще нужно поведать тебе? Итак, мое подсматривание было открыто, и Коппелиус жестоко меня покарал. От страха у меня сделалась горячка, в которой я пролежал много недель. "Песочный человек еще здесь?" — это были мои первые разумные слова, признак моего выздоровле­ния и спасения. Теперь я хочу рассказать тебе про ужас­ный момент моей юности, и тогда ты убедишься в том, что не из-за ухудшения зрения кажется мне все бесцвет­ным, что какая-то темная сила набросила на жизнь мою мрачный облачный покров, который разорву я, быть может, только со смертью.

Коппелиус больше не показывался, говорили, что он оставил город.

Прошло около года. Все мы по старому заведенному обычаю сидели вечером за круглым столом. Отец был очень весел и рассказывал много забавного про путешес­твия, которые совершил в молодые годы. А когда про­било девять часов, мы вдруг услышали, как скрипнули петли наружной двери и на лестнице раздались тяжелые шаги.

— Это Коппелиус,— побледнев, сказала мать.

— Да, это Коппелиус,— повторил отец слабым, уста­лым голосом.

У матери брызнули из глаз слезы.

— Разве это непременно должно быть? — воскликну­ла она и бросилась к отцу.

— В последний раз,— отвечал отец,— в последний раз приходит он ко мне, обещаю тебе! Ступай, возьми детей! Идите, идите спать! Покойной ночи!

Мне казалось, что я обратился в тяжелый, холодный камень. Дыхание мое остано­вилось. Видя, что я не двига­юсь с места, мать взяла меня за руку:

— Пойдем, Натанаэль, пойдем отсюда!

Я дал себя увести и вошел в свою комнату.

— Успокойся, успо­койся, ложись в постель, спи, спи! — говорила мне мать вослед.

Но, мучимый неописуемым страхом и беспокойством, я не мог сомкнуть глаз. Ненавист­ный, отвратительный Коппелиус стоял передо мной, сверкая глазами и издевательски сме­ясь, и я напрасно старался отогнать от себя его образ. Вероятно, была уже полночь, когда раздался вдруг страшный удар, точно выстрелили из какого-то орудия. Весь дом затрясся, за моей дверью что-то загрохотало, а наружная дверь с треском распахнулась и тут же захлопнулась. "Это Коппелиус!" — вскри­чал я в ужасе и вскочил с постели. Вдруг раздался ду­шераздирающий крик; я бросился в комнату отца, дверь была открыта настежь, удушающий дым валил мне на­встречу, служанка кричала:

— Ах, барин! Барин!

На полу перед дымящейся жаровней лежал мой отец, с черным, обгоревшим и страшно искаженным лицом; он был мертв, вокруг него выли и визжали сестры, мать лежала в обмороке.

— Коппелиус! Проклятое исчадие ада! Ты убил мое­го отца! — закричал я и лишился чувств.

Когда спустя два дня тело моего отца клали в гроб, черты его лица были так же мягки и кротки, как и при жизни. Я с утешением подумал, что его связь с ненавис­тным Коппелиусом не навлекла на него вечного прокля­тия.

Взрыв разбудил соседей, случай этот получил оглас­ку и стал известен полиции, которая хотела привлечь Коппелиуса к ответственности. Но он бесследно исчез. Если я скажу тебе теперь, дорогой друг мой, что продавец барометров был не кто иной, как проклятый Коппелиус, то ты не станешь укорять меня, что я счел это враждебное вторжение предзнаменованием большого несчастья. Он был иначе одет, но фигура и лицо Коппе­лиуса слишком глубоко врезались в мою память, чтобы я мог ошибиться. Кроме того, Коппе­лиус почти не из­менил своего имени: он выдает себя здесь за пьемонтского механика и называет себя Джузеппе Коппола.

Я решил разделаться с ним и во что бы то ни стало отомстить за смерть своего отца.

Не рассказывай матушке про появление этого страш­ного колдуна. Кланяйся моей милой, пре­лестной Кларе, я напишу ей, когда успоко­юсь. Прощай и проч.


Клара Натанаэлю.


Ты действительно очень давно не писал мне, но я все-таки верю, что ты носишь меня в своем сердце. Верно, ты живо меня пом­нишь, раз на последнем письме своем, адре­сованном брату Лотару, написал мое имя. Я с радостью его распечатала и поняла свою ошибку, лишь когда дошла до слов: "Ах, дорогой мой Лотар!" Конеч­но, мне не нужно было читать дальше, а следовало пе­редать письмо брату. Но хоть ты и не раз дразнил меня тем, что у меня такой спокойный, рассудительный нрав, что, если бы дом вот-вот мог обрушиться, я бы как ис­тая женщина, убегая, успела расправить складку на занавеске,— я все-таки утверждаю, что начало твоего пись­ма глубоко меня потрясло. Я едва дышала, и в глазах у меня потемнело.

Ах, дорогой мой Натанаэль! Что могло быть в твоей жизни такого ужасного? Расстаться с тобой, никогда не видеть тебя,— мысль эта пронзила мне сердце, как ог­ненный удар кинжала! Я продолжала читать письмо! Твое описание мерзкого Коппелиуса просто ужасно. Только теперь узнала я, какой страшной смертью умер твой добрый старый отец. Брат Лотар, которому я передала его собственность, пробовал меня успокоить, но это плохо ему удалось. Страшный продавец барометров Джузеппе Коппола преследовал меня на каждом шагу, и я признаюсь почти со стыдом, что даже мой здоровый, всегда спокойный сон был нарушен разными необычны­ми видениями. Но скоро, на другой же день, все пред­ставилось мне в другом свете. Не сердись на меня, мой бесценный, если Лотар тебе скажет, что вопреки стран­ному твоему предчувствию, будто Коппелиус причинит тебе зло, я весела и беспечна, как и прежде.

Теперь я хочу сказать тебе, что, мне думается, все ужасное и страшное, о чем ты говоришь, произошло только в твоей душе, а настоящий внешний мир прини­мал в этом мало участия. Старый Коппелиус, видно, и в самом деле был очень противен, но то, что он ненавидел детей, возбуждало в вас такое сильное отвращение.

Твой детский ум соединил страшного песочного че­ловека из нянюшкиной сказки с Коппелиусом, который, даже когда ты перестал верить в песочного человека, остался для тебя призрачным колдуном, особенно опасным для детей. Зловещие свидания с твоим отцом в ноч­ную пору были не что иное, как тайные занятия алхи­мией, что, естественно, не нравилось твоей матушке, так как на это, несомненно, уходило много денег и, кроме того, как всегда случается с такими изыскателями, душа отца отвлекалась от семьи, предаваясь обманчивой ил­люзии о возможности познать высшую мудрость. Смерть отца, вероятно, произошла по его неосторожности, и Коппелиус в этом не виноват. Знаешь ли ты, что я спра­шивала вчера сведущего соседа-аптекаря, возможен ли при химических опытах такой внезапный взрыв. Он ска­зал: "Конечно!" и очень длинно и обстоятельно объяс­нил мне, как это могло случиться, причем произносил много мудреных слов, которых я не запомнила. Теперь ты будешь мной недоволен и скажешь: "В эту холодную душу не проникает ничего таинственного, что так часто охватывает душу незримыми руками, она видит только поверхность мира и радуется, как дитя, глядя на золо­тистый фрукт, внутри которого скрывается убийствен­ный яд".

Ах, дорогой мой Натанаэль! Ты думаешь, что в весе­лые, беспечные и беззаботные души не может вселиться предчувствие темной, враждебной силы, стремящейся погубить нас посредством нашего собственного "я"? Но прости меня, если я, необразованная девушка, постара­юсь объяснить тебе, что я разумею под этой внутренней борьбой. В конце концов я скорее всего не найду подхо­дящих слов, и ты будешь надо мной смеяться не потому, что у меня глупые мысли, а потому, что я так неловко пытаюсь их высказать.

Если существует темная сила, так враждеб­но и коварно налагающая на нашу душу нити, которыми она потом нас полностью опуты­вает, увлекая на опасную, губительную дорогу, то она должна заключаться в нас самих, это мы сами; ведь только в этом слу­чае мы поверим в нее и дадим ей место, нуж­ное ей для вершения ее тайных дел. Однако если дух наш стоек и укреплен жизненной энергией, то он способен распознать чуждое, враж­дебное влияние и спокойно следовать тем путем, кото­рый соответствует нашим склонностям и призванию, и тогда эта страшная сила исчезнет, растает в бесплодной борьбе за свой образ, который был, в сущности, нашим собственным отражением. Очевидно, прибавляет Лотар, это темная физическая сила, которой мы сами предаем­ся, часто вводит в нашу душу чуждые образы, заимству­емые нами из внешнего мира, так что мы сами воспла­меняем дух, который, как представляется нам в нелепом заблуждении, говорит из этого образа. Это призрак на­шего "я", чье глубокое сродство с нами и глубокое влия­ние на наши чувства ввергает нас в ад или возносит на небеса.

Ты замечаешь, дорогой Натанаэль, что мы с братом Лотаром много говорили о темных силах, и эта материя после того, как я не без труда изложила тебе самое глав­ное, кажется мне довольно-таки глубокомысленною. Я не вполне понимаю последние слова Лотара, а только интуитивно чувствую, что он хотел сказать, и все же мне кажется, что все это вполне верно. Прошу тебя, выбрось из головы омерзительного адвоката Коппелиуса и тор­говца барометрами Джузеппе Копполу. Убеди себя в том, что эти чуждые образы не имеют над тобой власти; если бы каждая строка твоего письма не свидетельствовала о глубоком потрясении твоих чувств и смятении твоего ума, если бы меня искренне не огорчало твое состояние, то я бы, вероятно, могла посмеяться по поводу песоч­ного адвоката и продавца барометров Коппелиуса. Раз­веселись, мой милый! Я беру на себя смелость стать тво­им ангелом-хранителем,и если тебе случится увидеть во сне безобразного Копполу, я появлюсь и отгоню его от тебя громким смехом. Я нисколько не боюсь ни его са­мого, ни его противных кулаков, и он не посмеет отнять у меня лакомство, принявши вид адвоката, и не лишит меня глаз как песочный человек.

Твоя навечно, любимый мой Натанаэль, и т.д. и т.д.


Натанаэль Лотару


Мне очень неприятно, что Клара рас­печатала и прочла мое последнее послание к тебе, попавшее к ней по ошибке, вследст­вие моей рассеянности. Она написала мне очень глубокомысленное философское письмо, в котором доказывает, что Коппелиус и Коппола существуют только в мо­ем воображении и суть призраки моего "я", которые мгновенно улетучатся, как только я признаю их таковыми. Право, кто бы мог подумать, что дух, сияю­щий, как прелестный, сладостный сон в этих светлых, дивно смеющихся, детских глазах, может так разумно и тонко рассуждать. Она ссылается на тебя. Вы говорили обо мне. Ты, верно, читал ей лекции по логике, чтобы она научилась так искусно все просеивать и различать. Оставь это! Не подлежит сомнению, что продавец баро­метров Джузеппе Коппола — вовсе не адвокат Коппелиус. Я слушаю лекции недавно приехавшего профессора физики, который, как и знаменитый естествоиспытатель, носит фамилию Спаланцани и тоже итальянского про­исхождения. Он знает Копполу уже много лет, и, кроме того, уже по одному выговору Копполы можно заклю­чить, что он пьемонтец. Коппелиус был немец, но, как мне кажется, не настоящий. Я еще не вполне успокоил­ся. Считайте меня — ты и Клара — мрачным мечтателем, но я все же не могу отделаться от впечатления, которое произвело на меня проклятое лицо Коппелиуса. Я рад, что он уехал из города, как сказал мне Спаланцани. Кста­ти, этот профессор — преудивительный чудак. Это маленький, кругленький человечек с выдающимися скула­ми, тонким носом, вывернутыми губами и узкими, про­нзительными глазами. Но лучше всяких описаний будет, если ты взглянешь на портрет Калиостро, как изображен он Ходовецким в берлинском карманном календаре. Спа­ланцани имеет именно такой вид. Недавно я подымался к нему по лестнице и заметил, что у занавески, обыкновенно плотно задернутой за стеклянной дверью, есть сбоку небольшая щелка. Я не знаю, как это вышло, что я с любопытством туда заглянул. В комнате у небольшого столика, положив на него руки с переплетенными паль­цами, сидела высокая, очень стройная, физически раз­витая с величайшей соразмерностью, женщина в роскош­ном платье. Она сидела против двери, так что я мог хо­рошо разглядеть ее ангельской красоты лицо. По-види­мому, она меня не заметила, и вообще ее глаза были странно неподвижны, я мог бы сказать, что им недоста­ло зрительной силы, словно она спала с открытыми гла­зами. Мне стало как-то не по себе, и я тихо проскольз­нул в аудиторию, располагавшуюся рядом. Я узнал по­том, что это была дочь Спаланцани Олимпия, которую он почему-то держит взаперти, так что ни один мужчи­на не смеет к ней приблизиться. Вероятно, здесь что-то кроется: либо она слабоумна, либо что-нибудь еще. Но к чему я пишу тебе обо всем этом? Гораздо лучше и вы­разительнее я мог бы все это тебе рассказать. Знай же, что через две недели я буду с вами. Я должен снова уви­деть моего нежного, дорогого ангела Клару. Тогда про­йдет то дурное настроение, которое (я должен признать­ся) чуть было не овладело мною после ее злосчастного благоразумного письма. Поэтому я сегодня ничего ей не пишу.

Тысяча приветствий и т.д.


Ничего не может быть более странного и поразитель­ного, чем то, что случилось с моим бедным другом, молодым студентом Натанаэлем, и о чем я намериваюсь рассказать тебе, любезный читатель. Бывало ли с тобой, что какое-нибудь чувство всецело наполняло твою душу, мысли и сердце, вытесняя все остальное? Все в тебе кло­кочет; кровь кипит в жилах огненным потоком, обдавая краской твои щеки. Взгляд так странен, как будто ловит в пустом пространстве образ, незримый для других, и речь прерывается тяжкими вздохами? Друзья спрашива­ют: что с вами, дражайший? Что вас заботит? И тогда ты хочешь передать возникшую перед твоим внутренним взором картину со всеми ее живыми красками, тенями и светом и стараешься подыскать слова, хотя бы для того, чтобы начать свой рассказ. Тебе кажется, что ты должен сейчас же, в первом же слове, соединить все то чудес­ное, дивное, страшное, веселое и ужасное, что ты видишь, чтобы оно пронзило всех как электрическим током. Но всякое слово кажется тебе бесцветным, холодным и мер­твым, и ты все ищешь, подыскиваешь, измышляешь, за­пинаешься, и несносные вопросы друзей охлаждают жар твоей души подобно ледяным порывам ветра, пока жар этот не угаснет совсем.

Но если ты, как отважный художник, сразу набрасы­ваешь несколькими смелыми штрихами образ своего видения, то ты уже с большей легкостью находишь потом все более и более яркие краски и живая толпа живопис­ных образов увлекает твоих друзей, и они, как и ты, увидят себя посреди той картины, которая возникла в твоей душе!

Я должен признаться, благосклонный читатель, что никто, собственно, не расспрашивал меня об истории молодого Натанаэля; но ты ведь знаешь, что я принад­лежу к той странной породе авторов, которые, если они носят в себе что-либо, подобное только что описанному мною, чувствуют себя так, точно всякий встречный и даже весь мир, вопрошает: "Так в чем же там дело? Рас­скажите, милейший!" И вот меня непреодолимо тянет поговорить с тобой о роковой жизни Натанаэля. Ее необычность, ее поразительность потрясли мою душу; именно по этой причине и еще потому, что я хотел, о, читатель, чтобы ты пережил вместе со мной все чудеса этого рассказа, я так мучился, желая начать историю Натанаэля как можно значительнее, оригинально и впечатляюще.

"Однажды..." — это прекрасное начало для всякого рассказа, но для этого — слишком банально! "В провин­циальном городке С. жил..." — это уже лучше, по край­ней мере соответствует фактам. Или так: "Убирайся к черту! — воскликнул студент Натанаэль, дикий взор его был полон ярости и ужаса, когда продавец барометров Коппола..." Это я и вправду уже написал, когда мне по­казалось, что дикий взгляд студента Натанаэля несколь­ко смешон. Но ведь история эта вовсе не забавна. Мне не приходили в голову никакие слова, которые могли бы хоть сколько-нибудь отразить сияние красок возникшей во мне картины. И я решил не начинать совсем. Поэто­му прошу тебя, любезный читатель, считать эти три пись­ма, переданные мне моим другом Лотаром, за абрис кар­тины, на которую я при рассказе буду стараться накла­дывать все больше и больше красок. Может быть, мне удастся, как хорошему портретисту, удачно схватить некоторые лица и ты найдешь сходство, не зная ориги­нала, и тебе даже покажется, что ты нередко видел их собственными глазами. Ты, может быть, подумаешь тог­да, о, читатель, что ничего нет более удивительного и безумного, чем действительная жизнь, и что только ее и мог уловить писатель — как смутное отражение в неглад­ко отшлифованном зеркале.

Чтобы поведать все то, что нужно знать с самого начала, следует прибавить к упомянутым письмам, что вскоре после того, как умер отец Натанаэля, мать его взяла в дом Клару и Лотара, детей одного дальнего родственника, тоже умершего и оставившего их сиротами. Клара и Натанаэль почувствовали друг к другу сильную склонность, которой не мог бы противиться ни один че­ловек на земле; они уже были обручены, когда Натана­эль оставил свой дом, чтобы продолжать свое образова­ние в Г. Оттуда написал он свое последнее письмо и там же слушал лекции знаменитого профессора физики Спаланцани.

Теперь я могу спокойно продолжать свою историю; но в эту минуту образ Клары так живо возник перед моими глазами, что я не могу от него оторваться, как это всегда случалось со мной, когда она с прелестной улыб­кой смотрела на меня. Клару нельзя было назвать кра­сивой; так думали все, кто понимал красоту, так сказать, казенным образом. Но архитекторы хвалили соразмер­ность ее фигуры, художники находили, что ее затылок, плечи и грудь, пожалуй, уж слишком целомудренны, но зато все влюблялись в ее дивные, как у Марии-Магдали­ны, волосы и в особенности распространялись о коло­рите Батони. Один из них, сущий фантазер, престран­ным образом сравнил глаза Клары с озером Рейсдаля, в котором отражаются чистая лазурь безоблачного неба, лес, цветистые луга, весь богатый ландшафт пестрой, веселой жизни.

Но поэты и музыканты шли еще дальше. "Что озеро? Что зеркало? — говорили они.— Разве случалось нам видеть, чтобы глаза этой девушки не сияли дивной гар­монией? Глядя на нее, мы словно начинаем слышать пле­нительные небесные напевы, которые проникают к нам в душу так, что все в ней просыпается и воскресает? Если же мы при этом поем не особенно умно, то, вероятно, сами немного значим, и это мы ясно читаем в тонкой улыбке, которая скользит по губам Клары, когда мы начинаем изображать нечто, претендующее быть песней, хотя это всего лишь отдельные звуки, бессвязные и хао­тично скачущие". Так оно и было. У Клары было живое и сильное воображение веселого, беспечного ребенка, глубоко чувствительное нежное сердце и проницатель­ный ум. Сомнительные, уклончивые люди не имели у нее успеха. Она была немногословна, несмотря на свою от­крытую натуру, но ее светлый взор и тонкая ироничес­кая улыбка говорили: "Милые друзья мои, как можете вы заставить меня смотреть на ваши расплывчатые тене­вые картины как на настоящие фигуры, полные движе­ния и жизни?"

Многие считали Клару холодной, бесчувственной и прозаичной; но другие, более глубоко и ясно понимающие жизнь, любили эту сердечную, умную, доверчивую, как дитя, девушку, но никто не любил ее больше Ната­наэля, который бодро и весело продвигался в постиже­нии наук и искусств. Клара тоже всей душой привяза­лась к своему милому; первая тень омрачила ее жизнь, когда он с ней расстался. С каким восторгом бросилась она в его объятия, когда он, как и обещал в последнем письме к Лотару, возвратился в родной город и вошел в свой дом. Случилось так, как Натанаэль и предполагал; в ту минуту, как он увидел Клару, он позабыл и ее глу­бокомысленное письмо, и адвоката Коппелиуса, все дур­ные настроения улетучились.

Однако Натанаэль был прав, когда писал своему другу Лотару, что неприятный образ продавца барометров Копполы враждебно повлиял на его жизнь. Все это по­чувствовали, так как в первые же дни обнаружилась в Натанаэле очень большая перемена. Он впал в мрачное раздумье и казался таким странным, каким никогда его не видали. Вся жизнь его была наполнена сновидениями и предчувствиями; он все время твердил, что всякий че­ловек, считающий себя свободным, на самом деле слу­жит страшной игре темных сил, и бесполезно с этим бороться, лучше смиренно покориться воле судьбы. Он заходил так далеко, что утверждал: безумие верить, буд­то в науке и искусстве можно творить самостоятельно, так как вдохновение, без которого невозможно творить, не рождается в душе, а есть только воздействие какого-нибудь высшего начала.

Разумной Кларе были в высшей степени противны эти мистические бредни, но, по-видимому, всякие возраже­ния не имели результата. Только тогда, когда Натана­эль заявил, что Коппелиус— это злое начало, которое подчинило его себе с той самой минуты, когда он под­слушивал за занавеской, и что этот отвратительный де­мон ужаснейшим образом помешает счастью их любви, Клара сделалась очень серьезна и сказала:

— Да, Натанаэль, ты прав. Коппелиус — злое, враж­дебное начало, он может оказать страшное, разрушительное действие, как дьявольская сила, которая явствен­но вторглась в нашу жизнь, но только в том случае, если ты не изгонишь его из своего ума и сердца. Пока ты в него веришь, он существует, его могущество заключает­ся в твоей вере!

Натанаэля очень рассердило то, что Клара полагала, что демон существует только в его душе, он был готов выступить перед ней с целым мистическим трактатом о дьяволе и темных силах, но Клара, к немалому неудовольствию Натанаэля, с досадой перебила его какой-то небрежной фразой. Он считал, что холодным и нечув­ствительным душам недоступны такие глубокие тайны, не осознавая, что к таким низменным натурам причис­ляет и Клару,— он не оставлял попыток посвятить ее в эти тайны. Рано утром, когда Клара помогала готовить завтрак, он стоял подле нее и читал ей всякие мистичес­кие книги, так что Клара наконец спросила:

— Милый Натанаэль, что если я тебя самого сочту злым началом, враждебно влияющим на мой кофе? Ведь если я брошу все и буду смотреть, как ты того желаешь, только на тебя, когда ты читаешь, то кофе убежит и все останутся без завтрака!

Натанаэль в сердцах захлопнул книгу и выбежал из комнаты. Прежде он особенно хорошо писал милые, живые рассказы, которые Клара слушала с величайшим удовольствием; теперь его сочинения были мрачны, не­понятны и бесформенны; Клара не говорила ему этого, щадя его, но он прекрасно понимал, как могла бы она отозваться о его творениях. Ничего не было для нее убийственнее скуки; в ее взгляде и речах сквозила тогда неудержимая сонливость. Сочинения Натанаэля были действительно очень скучны. Его досада на холодность и прозаичность Клары вес возрастала, Клара же не мог­ла побороть своего неудовольствия туманным, мрачным и скучным мистицизмом Натанаэля, и так они в душе все более и более отдалялись друг от друга, сами того не замечая.

Натанаэль себе признавался, что образ отвратитель­ного Коппелиуса побледнел в его воображении и ему часто бывало трудно живо описать его в своих сочине­ниях, где он выступал в роли злого рока. Тогда ему при­шло в голову избрать сюжетом одного из стихотворе­ний свое мрачное предчувствие, будто Коппелиус помешает его счастью. Он представил в стихах себя и Клару: их соединяют узы верной любви, но время от времени точно какая-то черная рука является в их жизни и вся­кий раз лишает их какой-нибудь из радостей. Наконец, когда они стоят уже перед алтарем, появляется страш­ный Коппелиус и дотрагивается до прекрасных глаз Кла­ры; кровавые брызги обжигают грудь Натанаэля. Коп­пелиус хватает его и бросает в пылающий огненный круг, который вертится с быстротою смерча, со страшным ревом, увлекая его за собой. Кажется, будто ураган гнев­но бичует пенящиеся волны, и они вздымаются подобно черным, белоголовым великанам.

Сквозь этот дикий рев слышит он голос Клары: "Раз­ве не можешь ты на меня взглянуть? Коппелиус обма­нул тебя, это не мои глаза опалили твою грудь, это го­рячие капли твоей собственной крови,— мои глаза невредимы, посмотри на меня!" Натанаэль думает: "Это — Клара, она будет со мной вечно". Мысль эта с силой пробивает огненный круг, он перестает вращаться, и в черной бездне замирает рев бури. Натанаэль смотрит в глаза Клары; но из этих глаз приветливо взирает на него сама смерть.

В то время как Натанаэль сочинял эти стихи, он был очень спокоен и весел, он переделывал каждую строчку и, увлекшись мистической стороной, не успокоился до тех пор, пока все не стало гладко и благозвучно. Когда же он наконец завершил свой труд и прочел стихи вслух, его охватили страх и дикий ужас. "Чей это страшный голос?" — воскликнул Натанаэль. Вскоре, однако, ему снова показалось, что это — очень удачное стихотворе­ние и он решил, что оно должно воспламенить холод­ные чувства Клары, хотя навряд ли смог бы объяснить, зачем воспламенять Клару и к чему, собственно, приве­дет то, что он будет пугать ее страшными образами, предсказывающими ей ужасную судьбу, которая разру­шит ее счастье.

Натанаэль и Клара сидели в маленьком садике возле дома; Клара была очень весела, ибо те три дня, что Натанаэль писал свое новое стихотворение, он не досаж­дал ей своими снами и предчувствиями. Натанаэль так же весело и живо говорил о радостных вещах, как бывало прежде, так что Клара сказала:

— Ну, теперь ты опять мой, видишь, как мы провели этого злого Коппелиуса?

Тут только Натанаэль вспомнил, что у него в карма­не лежат стихи, которые он собирался ей прочесть. Он тотчас же вынул листки и стал читать, а Клара, ожидая по обыкновению чего-нибудь скучного, принялась спо­койно вязать. Но по мере того, как все более и более стали сгущаться тучи, она оставила свою работу и стала пристально смотреть Натанаэлю в глаза. Тот безудерж­но продолжал свое чтение, щеки его горели от внутрен­него жара, из глаз катились слезы. Наконец он кончил и, застонав в совершенном изнеможении, схватил руку Клары и вздохнул, словно в безнадежной скорби:

— Ах, Клара, Клара!

Клара нежно прижала его к сердцу и проговорила тихо, но медленно и серьезно: "Натанаэль, дорогой мой Натанаэль! Брось в огонь эту безумную, нелепую, сумас­шедшую сказку!"

Тут Натанаэль вскочил, оттолкнул от себя Клару и, вскричав: "Проклятый, бездушный автомат!" — бросил­ся прочь.

Оскорбленная Клара залилась горькими слезами: "Ах, он никогда не любил меня, он не понимает меня!" — рыдала она.

Тут в беседку вошел Лотар, и Клара вынуждена была рассказать ему о том, что случилось. Он всем сердцем любил сестру, каждое слово ее обиды жгло ему душу так, что неудовольствие, которое он давно уже носил в сер­дце против мечтательного Натанаэля, разгорелось в без­умную ярость.

Он пошел к Натанаэлю и стал суровыми словами уп­рекать его за безрассудство и жестокое отношение к любимой сестре, на что тот отвечал ему так же запаль­чиво. За фантастического, сумасшедшего дурака было отплачено жалким, пошлым, низменным человеком. По­единок был неизбежен. Они решили драться следующим утром за садом, выбрав по академическому обычаю ост­ро отточенные рапиры. Молчаливые и мрачные, броди­ли они вокруг. Клара слышала их жаркий спор и заме­тила, что в сумерках учитель фехтования принес рапи­ры. Она догадывалась, что произойдет. Придя на место поединка, Лотар и Натанаэль все в том же мрачном мол­чании сбросили с себя сюртуки; с кровожадно горящи­ми глазами они уже были готовы напасть друг на друга, как в садовую калитку вбежала Клара и бросилась к ним. Рыдая, она воскликнула:

— Ужасные, дикие люди! Убейте меня прежде, чем вы начнете сражаться!.. Разве могла бы я жить на све­те, если бы мой возлюбленный убил моего брата или брат — возлюбленного.

Лотар опустил оружие и молча смотрел в землю; в душу же Натанаэля вместе с невы­носимой печалью вернулась вся любовь, какую он чув­ствовал к прелестной Кларе в лучшие дни своей чудес­ной юности. Смертоносное оружие выпало из его рук, и он пал к ногам Клары.

— Простишь ли ты меня когда-нибудь, моя единствен­ная, бесценная Клара!.. Простишь ли ты меня, дорогой брат мой Лотар!

Лотар был тронут глубокой скорбью друга; плача, обнялись эти трое примиренных людей и поклялись никогда больше не расставаться и вечно любить друг дру­га.

Натанаэль чувствовал себя так, будто с души его сва­лилась огромная тяжесть, пригибавшая его к земле, и будто, оказав сопротивление темной силе, завладевшей им, он спас все свое существо, которому грозило унич­тожение. Еще три блаженных дня прожил он около милой, а потом отправился в Г., где должен был пробыть еще год, после чего собирался навсегда возвратиться в родной город.

Все, что случилось из-за Коппелиуса, скрыли от ма­тери; все знали, что она не могла вспоминать о нем без содрогания: как и Натанаэль, она винила его в смерти своего мужа.

Как удивился Натанаэль, когда, направляясь в свою квартиру, увидел, что дом, где он жил, сгорел и над фундаментом возвышались лишь обгоревшие, голые сте­ны. Несмотря на то, что пожар начался в лаборатории аптекаря, жившего в нижнем этаже, и пламя сразу же охватило низ дома, смелым друзьям Натанаэля все же удалось вовремя проникнуть в его комнату, находившу­юся в верхнем этаже, и спасти его книги, рукописи и инструменты. Все это они в целости перенесли в другой дом, где сняли комнату, которую Натанаэль и занял. Он не придал особого значения тому, что его помещение оказалось против квартиры профессора Спаланцани, ему также не показалось странным, что из его окна видна комната, где в одиночестве часто сидела Олимпия, так что он мог рассмотреть ее фигуру, хотя черты лица ос­тавались смутны. Но в конце концов ему бросилось в глаза то, что Олимпия целыми часами оставалась в той самой позе, в какой он ее однажды увидел через стек­лянную дверь; она все также сидела за маленьким сто­ликом, ничего не делая, и смотрела на него неподвиж­ным взором; он должен был признаться, что никогда не видел такой красивой фигуры, но, храня в сердце образ Клары, оставался равнодушен к неподвижной Олимпии и лишь изредка мельком взглядывал на эту красивую статую.

Однажды, когда он сидел и писал письмо Кларе, кто-то тихонько постучался в дверь; он отозвался, дверь отворилась, и показалась мерзкая физиономия Коппо­лы. Натанаэль весь затрепетал, но, помня то, что сказал ему Спаланцани о своем соотечественнике и что он так свято обещал своей возлюбленной относительно Коппелиуса, он устыдился своего ребяческого страха перед привидениями, постарался взять себя в руки и сказал так спокойно и непринужденно, как только мог:

— Я не покупаю барометров, ступайте, приятель, сту­пайте!

Но Коппола вошел в комнату и проблеял хриплым голосом, растягивая широкий рот в безобразной улыбке и сверкая из под седых ресниц маленькими глазками:

— Э, не барометр, не барометр! У меня есть кароши глаза, кароши глаза!

Натанаэль в ужасе воскликнул:

— Безумец! Как можешь ты торговать глазами? Ка­кие глаза?!.

Коппола же отложил в сторону свои баро­метры, запустил руки в широкие карма­ны и, вытащив оттуда очки и лорнеты, стал раскладывать их на столе:

— Ну-ну, очки, очки, на­девать на нос, вот мои глаза, кароши глаза!

Бормоча так, он вынимал все новые и новые очки, так что, сваленные на столе, они начали странно блестеть и мер­цать. Тысячи глаз смотрели на Натанаэля, судорожно мигая; он не мог от них оторваться; все страшнее и страшнее скре­щивались сверкающие взгляды и пронзали своими баг­ровыми лучами грудь Натанаэля. Охваченный невырази­мым ужасом, он закричал:

— Остановись же, остановись, ужасный человек! Он крепко схватил руку Копполы, который полез

было в карман, чтобы достать очередные очки, хотя весь стол уже был ими завален. Коппола мягко высвободил свою руку и с противным смехом проговорил:

— А, не для вас — так вот еще стекла! Он сгреб все очки, спрятал их и вынул из бокового кармана множество больших и маленьких подзорных труб.

Как только очки исчезли, Натанаэль совершенно ус­покоился и, вспомнив о Кларе, сказал себе, что сам вы­звал из души ужасный призрак и что Коппола есть про­сто честный механик и оптик, а не выходец с того света и не двойник проклятого Коппелиуса. К тому же и в стеклах, которые Коппола теперь выложил на стол, не было ничего особенного и еще менее чего-либо призрач­ного, как в очках; чтобы все загладить, Натанаэль решил и в самом деле что-нибудь у Копполы купить. Он взял маленькую, очень изящно отделанную карманную под­зорную трубу и, желая ее испробовать, посмотрел в окно. Никогда в жизни не встречал он стекла, которое бы так чисто и отчетливо приближало предметы. Не­вольно он стал смотреть в комнаты Спаланцани. Олимпия, как всегда, сидела у маленького стола, положив на него руки и сплетя пальцы. Только теперь Ната­наэль хорошо рассмотрел ее дивно прекрасное лицо. Лишь глаза, по-прежнему, казались ему странно неподвижными и безжизненными. Однако, ког­да он начал пристально рас­сматривать глаза Олимпии в подзорную трубу, Натанаэлю по­казалось, что они излучают какой-то лунный блеск. Как будто только теперь обрели они дар зрения, и взгляд их становился все живее и живее. Натанаэль стоял у окна точно завороженный, не в силах отвлечься от созерца­ния небесно прекрасной Олимпии. Покашливание и шар­канье пробудило его от грез. За его спиной стоял Коп­пола:

— Три цехина — три дуката,— проговорил он. Натанаэль, совершенно забывший про оптика, пос­пешно отсчитал требуемую сумму.

— Ну как? Карош стекло? Карош? — спросил Коппо­ла своим отвратительным голосом, состроив кривую

улыбку.

— Да, да, да! — с досадой отвечал Натанаэль,— про­щайте, приятель.

Коппола вышел из комнаты, бросая на Натанаэля странные косые взгляды. Натанаэль слышал, как он гром­ко смеялся на лестнице. "Ну, да,— подумал Натанаэль,— он смеется, потому что я слишком дорого заплатил за эту маленькую трубу, слишком дорого заплатил!" Когда он повторял эти слова, по комнате пронесся чей-то глу­бокий, предсмертный вздох, и у него перехватило дыха­ние от ужаса. Но ведь это он сам так вздохнул, он от­лично понимал это. "Клара,— сказал он себе,— совер­шенно права, считая меня глупым духовидцем: это в са­мом деле глупо, и даже более чем глупо, что меня так тревожит дурацкая мысль, что я слишком дорого запла­тил Копполе за его стекло; я не вижу для этого никакой причины". Он сел за стол, чтобы закончить письмо Кла­ре, но, взглянувши в окно, убедился, что Олимпия все еще на прежнем месте, и в ту же минуту вскочил, точно увлекаемый какой-то непреодолимой силой, схватил тру­бу Копполы и не мог оторваться от созерцания Олим­пии .до тех пор, пока его друг и названый брат Зигмунд не зашел за ним, чтобы вместе идти на лекцию профес­сора Спаланцани. Занавеска на двери в роковую комна­ту была плотно задернута, и ни теперь, ни в последую­щие два дня он не мог увидеть Олимпию, несмотря на то, что постоянно стоял у окна и смотрел в подзорную трубу Копполы, На третий день занавесили даже окна. Полный отчаяния, мучимый тоской и пылким желанием, он вышел в город. Образ Олимпии витал перед ним в воздухе, выступал из-за кустов и смотрел на него из светлого ручья большими, сверкающими глазами. Образ же Клары исчез из его сердца; думая только об Олим­пии, он громко воскликнул:

— О, прекрасная высокая звезда моей любви! Для того ли ты взошла надо мной, чтобы тотчас же исчез­нуть и покинуть меня?

Возвращаясь к себе, он заметил, что в доме Спаланцани царит шумное движение. Все двери были открыты настежь, вносили разную утварь, окна в первом этаже были распахнуты, деятельные служанки сновали взад и вперед с большими щетками, столяры и обойщики со страшным шумом стучали и колотили. Натанаэль в изум­лении остановился посреди улицы; тут к нему подошел Зигмунд и спросил со смехом:

— Ну, что скажешь о старике Спаланцани?

Натанаэль ответил, что ничего не может сказать, ибо ничего не зна­ет о профессоре, но что его удивляет непривычное ожив­ление в этом обычно тихом и мрачном доме. Тут он уз­нал от Зигмунда, что Спа­ланцани устраивает завтра большой праздник с кон­цертом и балом, на который пригласил половину универ­ситета. Говорили, что Спа­ланцани в первый раз покажет свою дочь Олимпию, которую так долго скрывал от людских глаз.

Натанаэль нашел у себя пригласительную карточку и в назначенный час с сильно бьющимся сердцем явился к профессору, когда уже начали съезжаться экипажи и горели огни в разукрашенных залах. Общество было мно­гочисленно и блестяще. Олимпия явилась в роскошном, изящном платье. Нельзя было не восхищаться ее прекрас­ным лицом и фигурой. Она была, по-видимому, слишком сильно затянута, отчего и происходил какой-то странный изгиб спины и осиная тонкость талии. В ее осанке и дви­жениях было что-то размеренное и напряженное, что многим не нравилось, но все приписывали это неловкости, которую она испытывала в обществе. Начался концерт. Олимпия с большим искусством играла на фортепиано и так же хорошо спела бравурную арию чистым, почти резким хрустальным голосом. Натанаэль был в совершен­ном восторге; он стоял в самом последнем ряду, и чер­ты Олимпии показались ему несколько иными при осле­пительном блеске свечей. Он незаметно вынул подзор­ную трубу Копполы и стал смотреть через нее на пре­красную Олимпию. И тогда он увидел, что ее взор ус­тремлен на него, и этот взор, в котором так ясно чита­лись любовь и тоска, глубоко проникал в его душу. Ис­кусные рулады казались Натанаэлю небесным ликовани­ем Души, просветленной любовью; когда же в конце ка­денции по зале рассыпалась длинная, звучная трель, ему почудилось, что его вдруг обняли страстные руки; он не мог более сдерживаться и в порыве восторга громко воскликнул: "Олимпия!" Все обернулись, многие засмея­лись. А соборный органист состроил еще более мрачное лицо, чем обычно, и сказал только: "Ну, ну!" Концерт был окончен, и начался бал. "Танцевать с нею, с нею!" В этом была цель всех желаний и стремлений Натанаэля. Но как отважиться пригласить ее, царицу бала? Однако, когда начались танцы, он, сам не зная как, очутился возле Олимпии, которую никто еще не при­гласил, и, с трудом пролепетав не­сколько слов, взял ее за руку. Рука Олимпии была холодна как лед, на него повеяло холодом смерти! Он взглянул в глаза Олимпии, которые за­светились любовью и желанием, и в то же мгновение ему показалось, что по этой холодной руке заструились потоки горячей крови и забился пульс. В душе Натанаэля еще сильнее разгорелась жажда любви, он обнял прекрасную Олимпию и помчался с ней в танце. Натанаэль всегда считал, что танцует в такт с музыкой, но по особой ритмической точности, с какой двигалась в танце Олим­пия, направляя в то же время и его, он скоро заметил, как мало держится такта. Тем не менее он не хотел тан­цевать ни с какой другой женщиной и готов был убить всякого, кто бы ни подошел, чтобы пригласить Олимпию. Но это случилось всего два раза; к его удивлению, Олимпия, когда начинался танец, всякий раз оставалась на месте, и он не упускал случая снова ее пригласить.

Если бы Натанаэль мог видеть что-нибудь, кроме прекрасной Олимпии, то непременно возникла бы какая-нибудь ссора или спор, ибо было ясно, что тихий, с тру­дом сдерживаемый смех, который возникал среди моло­дых людей, то в том, то в другом углу, относился к Олим­пии, на нее бросали почему-то очень странные взгляды. Разгоряченный танцами и вином, Натанаэль совершен­но забыл обычную свою робость. Он сидел рядом с Олимпией, держа ее руку в своей, и с большим вдохно­вением и пылом говорил ей о любви, выражаясь слова­ми, которых не понимал ни сам он, ни Олимпия. Впро­чем, она, может быть, и понимала, потому что не своди­ла с него глаз и время от времени вздыхала: "Ах, ах, ах!" — "О, чудная, небесная дева! Луч из обетованной страны любви! Глубокая душа, в которой отражается все мое существо!" — говорил Натанаэль и много еще дру­гого в таком же роде, а Олимпия все только вздыхала: "Ах, ах, ах!"

Профессор Спаланцани несколько раз проходил мимо счастливой пары и, глядя на них, улыбался с каким-то странным самодовольством. Между тем, несмотря на то, что он пребывал в совершенно ином мире, Наганаэль вдруг заметил, что в доме профессора стало совсем тем­но; он посмотрел вокруг и к немалому своему удивле­нию увидел, что в зале догорают две последние свечи, уже готовые погаснуть. Музыка и танцы давно кончи­лись. "Разлука! Разлука!" — в отчаянии вскричал Ната­наэль; он поцеловал руку Олимпии, склонился к ее лицу, и его пылающие губы встретились с ее ледяными уста­ми! Он снова содрогнулся от ужаса: ему вдруг пришла на ум легенда о мертвой невесте; но Олимпия крепко прижала его к себе, и казалось, что поцелуй вдохнул в ее уста жизнь.

Профессор Спаланцани медленно прошел по опустев­шей зале, звук его шагов повторяло эхо, и фигура его вместе с колеблющейся тенью имела страшный, призрач­ный вид.

— Любишь ли ты меня? Любишь ли ты меня, Олим­пия? Одно только слово! Любишь ли ты меня? — шептал Натанаэль, но Олимпия встала и вздохнула только:

— Ах, ах!

— Прекрасная, чудная звезда любви! — продолжал Натанаэль,— ты явилась мне и будешь вечно сиять, освещая мне душу!

— Ах, ах! — отвечала Олимпия, удаляясь. Натанаэль пошел за ней; они очутились перед про­фессором.

— Вы необыкновенно живо беседовали с моей до­черью,— промолвил Спаланцани с улыбкой,— если вы находите удовольствие в разговоре с этой несмелой де­вушкой, то мы будем рады видеть вас у себя.

Когда Натанаэль вышел из дома профессора, в груди его сияло необъятное небо.

Все последующие дни праздник Спаланцани был пред­метом толков и пересудов, хотя профессор сделал все для того, чтобы произвести впечатление и блеснуть велико­лепием, насмешники-студенты не преминули рассказать про разные неловкости и странности, которые были за­мечены, в особенности же нападали на неподвижную, безмолвную Олимпию, которую, невзирая на красивую внешность, упрекали в совершенной тупости, и в этом видели причину того, что Спаланцани так долго скрывал ее от общества. Натанаэль слушал эти толки с затаенным гневом, но молчал, ибо полагал, что не стоит доказывать этим молодцам, что их собственная глупость мешает им разглядеть глубокую, прекрасную душу Олимпии.

— Сделай милость, братец,— сказал однажды Зигмунд,— скажи мне, как это тебя угораздило втрескаться в эту восковую фигуру, в эту деревянную куклу?

Натанаэль хотел гневно ему возразить, но сдержал­ся и сказал только:

— Скажи мне, Зигмунд, как при твоем живом уме и склонности ко всему прекрасному ты мог не заметить небесной красоты Олимпии? Но я должен благодарить за это судьбу, ибо именно по этой причине ты не станешь моим соперником; иначе один из нас должен был бы погибнуть.

Зигмунд, увидев, что происходит с его другом, пос­тарался переменить тему разговора и, сказавши, что в любви никогда нельзя судить о предмете, прибавил:

— Однако странно, что многие судят об Олимпии так же, как я. Она показалась нам — не принимай это близко к сердцу — неприятно неподвижной и бездушной. Ее фигура и лицо соразмерны и правильны, это верно, ее можно было бы счесть красивой, если бы взгляд ее не был так безжизнен, я сказал бы, лишен зрительной силы. Ее походка как-то странно размеренна, каждое движе­ние выверено, точно у заводного механизма. Ее игра и пение отличаются совершенством поющей машины, то же самое можно сказать и про то, как она танцует. На нас Олимпия произвела какое-то отталкивающее впечатле­ние: все время казалось, что она только изображает живое существо,— тут кроется какая-то тайна.

Натанаэль не дал волю горькому чувству, которое охватило его при словах Зигмунда, он поборол свою досаду и только сказал очень серьезно:

— Очень может быть, что Олимпия не нравится та­ким холодным и прозаичным людям, как вы. Только чув­ству поэта открывается то, что сходно с ним по своей натуре. Только в меня проник ее любящий взор, пронизав сиянием мое сердце и мысли, только в любви Олим­пии нахожу я отражение себя самого. Неужто, плохо то, что она не изрекает плоских речей, как другие повер­хностные люди? Она немногословна, это правда, но ее немногие слова являются настоящими иероглифами внутреннего мира, полного любви и высшего познания духов­ной жизни через созерцание вечного бытия. Но вам не дано этого понять, и все мои слова напрасны.

— Спаси тебя Бог, брат мой! — промолвил Зигмунд очень мягко и печально,— мне кажется, что ты на дур­ной дороге. Ты можешь рассчитывать на меня, когда все... нет, я больше ничего не скажу!

Натанаэль вдруг почувствовал, что холодный, проза­ический Зигмунд очень ему предан, и он горячо пожал протянутую ему руку.

Натанаэль совершенно позабыл, что на свете сущес­твуют Клара, которую он когда-то любил, мать, Лотар,—

все улетучилось из его памяти, он жил только Олимпией, у которой про­водил ежед­невно по не­скольку часов, распрос­траняясь о своей любви, о симпатии, возгоревшейся к жизни, о пси­хическом сродстве, и Олимпия слушала его с неизмен­ным вниманием. Натанаэль извлек из недр своего пись­менного стола все, что он когда-то насочинял. Стихот­ворения, фантазии, видения, романы, рассказы, впере­мешку со всевозможными возносящимися к облакам со­нетами, стансами и канцонами,— все это он читал Олим­пии часами, не зная усталости. Никогда еще не было у него такой благодарной слушательницы. Она не вязала и не вышивала, не смотрела в окно, не кормила птичку, не играла с комнатной собачкой или любимой кошкой, не вертела в руках бумажных фигурок, она вообще ни­чего не делала и при этом не зевала и не покашливала, словом, сидела не шелохнувшись, устремив неподвижный взор в глаза возлюбленного, и взор этот становился все пламенней и живее. Только тогда, когда Натанаэль вста­вал и целовал ей руку, а иногда и в губы, она говорила: "Ах, ах!", а потом: "Доброй ночи, мой милый!"

"О, дивная, глубокая душа! — восклицал Натанаэль, возвращаясь в свою комнату,— только ты одна и можешь меня понять". Он трепетал от восторга, думая о том, какое дивное созвучие было в чувствах его и Олимпии; ему казалось, что вся душа ее внимала его поэтическо­му дару и что он слышит голос ее души. Вероятно, так оно и было, ибо Олимпия произносила только те слова, которые упомянуты выше. Когда же в моменты просвет­ления и трезвости, например утром, сейчас же после пробуждения, Натапаэль вспоминал о совершеннейшей пассивности и бессловесности Олимпии, то говорил себе: "Что такое слова? Взгляд ее небес­ных глаз говорит мне больше вся­ческих речей. Раз­ве можно дитя не­бес заключить в тесный круг жалких земных потребнос­тей?"

Профессор Спаланцани, по-видимому, был очень рад отношениям, которые возникли между Натанаэлем и его дочерью; его удовольствие являло себя в разных мелких признаках; когда же Натанаэль решился наконец намек­нуть на свое желание обручиться с Олимпией, он рас­плылся в улыбке и заявил, что предоставляет дочери вполне свободный выбор. Ободренный этими словами и весь пламенея любовью, Натанаэль решил на другой же лень потребовать от Олимпии, чтобы она откровенно и ясно высказала то, о чем давно поведал ему ее дивный взор, то есть что она желает принадлежать ему навеки. Он принялся искать кольцо, которое подарила ему при расставании мать, чтобы вручить его Олимпии как сим­вол своей преданности и зарождающейся совместной цветущей жизни. При этом ему попались под руку пись­ма Клары и Лотара, но он равнодушно отбросил их в сторону, нашел кольцо, спрятал его в карман и полетел к Олимпии.

Поднимаясь по лестнице, он услышал страшный шум, доносившийся, похоже, из рабочего кабинета Спаланцани. Раздавались топанье, треск, хлопанье, удары в дверь, и ко всему этому присоединялись брань и проклятия:

"Пусти, пусти, проклятый негодяй! Ты посвятил это­му душу и тело? Ха, ха, ха, ха!.. Но ведь и мы не сидели сложа руки! Глаза-то ведь сделал я, я! — А я — заводной механизм! — Болван ты со своим механизмом.— Прокля­тая собака, безмозглый часовщик! — Пошел вон! — Са­тана! — Стой, скотина! Стой! — Убирайся! — Пусти!.."

То были голоса Спаланцани и ужасного Коппелиуса, которые ругались и наскакивали друг на друга. Натанаэль ворвался в комнату, охваченный безотчетным стра­хом. Профессор держал за плечи какую-то женскую фигуру, а итальянец Коппола держал ее за ноги, и оба, яростно споря, тянули ее в разные стороны.

Натанаэль в смертельном ужасе отпрянул, узнав фи­гуру Олимпии. Он хотел уже было броситься к ним, что­бы отнять возлюбленную у этих разъяренных людей, но в эту минуту Коппола со страшной силой вырвал фигу­ру из рук профессора и нанес ею Спаланцани такой со­крушительный удар, что тот повалился на стол, где сто­яли бутыли, реторты, колбы и стеклянные цилиндры. Все эти сосуды разлетелись на тысячи осколков. Коппола перекинул женскую фигуру через плечо и с мерзким визгливым смехом побежал вниз по лестнице, задевая за ступени ее безобразно свешивающимися ногами, кото­рые вращались и с деревянным стуком бились о ступе­ни.

Натанаэль застыл на месте. Он слишком отчетливо увидел, что на смертельно бледном, восковом лице Олимпии нет глаз, на их месте чернели дыры: это была без­душная кукла. Спаланцани катался по полу, стеклянные осколки поранили ему голову, грудь и руку, кровь текла ручьями, но он собрал все свои силы и закричал: "За ним, в погоню! Что же ты медлишь! Коппелиус, Коппелиус! Он украл у меня мой лучший автомат! Я работал над ним двадцать лет, вложил в него всю душу; механизм, речь, походка — все мое дело, лишь глаза, глаза похищены у тебя! Проклятый мерзавец! Верни мне Олимпию, вот тебе глаза!" Натанаэль увидел на полу пару кровавых глаз, устремленных на него. Спаланцани схватил их здоровой рукой и швырнул в Натанаэля, так что они ударились об его грудь. Тут безумие впилось в него огненными когтя­ми, вошло в его душу, терзая ум и сердце. "Гей, гей, гей! Огненный круг! Огненный круг, вертись веселей, веселей. Вертись, деревянная кукла, вертись, красотка, живей!" Он бросился на профессора и схватил его за горло. Он за­душил бы его, если бы на шум не сбежались люди; они оттащили неиствующего Натанаэля и спасли таким об­разом жизнь профессору, после чего перевязали ему раны. Зигмунд, несмотря на всю свою силу, не мог спра­виться с беснующимся безумцем, который беспрестанно кричал ужасным голосом: "Вертись, деревянная кукла!" и изо всех сил отбивался сжатыми кулаками. Наконец общими усилиями удалось побороть его, поваливши на пол и связав веревками. Слова его перешли в ужасаю­щий животный вой. В таком состоянии его и отвезли в сумасшедший дом.

Любезный читатель, прежде чем продолжить свой рассказ о несчастном Натанаэле, я могу уверить тебя — если ты принимаешь хоть какое-нибудь участие в искус­ном создателе механизмов Спаланцани,— что он совер­шенно излечился от своих ран. Однако он должен был оставить университет, так как история Натанаэля при­влекла всеобщее внимание и вообще было признано со­вершенно непозволительным обманом приводить в об­щество вместо живой особы деревянную куклу (ведь Олимпия благополучно посещала светские чаепития). Юристы далее называли это искусным и тем более заслу­живающим строго наказания подлогом, ибо он был на­правлен против общества и так ловко обставлен, что ни один человек (за исключением некоторых наблюдатель­ных студентов) его не заметил, хотя теперь все разыгрывали из себя мудрецов и ссылались на разные вещи, которые казались им подозрительными. Эти господа не обнародовали, однако, ничего особенного. Ну, могло ли, например, кому-нибудь показаться подозрительным, что, по словам одного изящного господина, Олимпия против всякого обыкновения чаще ела, чем зевала? Этим, по мнению франта, подпитывалось движение скрытого ме­ханизма, отчего заметно слышался треск и т.д. Профес­сор поэзии и красноречия взял щепотку табаку, похло­пал по табакерке, откашлялся и торжественно возвестил: — Многоуважаемые господа и дамы! Неужто вы не замечаете, в чем тут соль? Все дело в аллегории, это не что иное, как метафора! Вы понимаете меня! Sapienti sat!* Но многих из многоуважаемых господ такое объяснение вовсе не удовлетворило; история с механической куклой пустила в их душах глубокие корни, и в них по­селилось самое скверное недоверие к человеческим осо­бям. Чтобы удостовериться в том, что они влюблены не в деревянную куклу, многие обожатели требовали, что­бы их возлюбленные не совсем в такт пели и танцева­ли, чтобы они во время чтения вслух вязали или вышивали, играли с собачкой и т.д., а главное, чтобы они не только слушали, но и говорили сами, да так, чтобы их речи действительно выражали мысли и чувства. У мно­гих любовный союз стал крепче и душевнее, другие же спокойно разошлись. "Да, ни в чем нельзя быть уверен­ным",— говорили то те, то другие. На чайных вечерах все стали страшно зевать и ничего не ели, чтобы откло­нить всякое подозрение. Спаланцани, как уже было сказано, должен был уехать, чтобы избежать разбира­тельства, предпринятого против автомата, обманным образом введенного в человеческое общество. Коппола тоже исчез.


*Мудрому достаточно (лат.).


Натанаэлю казалось, что он пробудился от страшно­го, тяжелого сна. Он открыл глаза и почувствовал, как в душу его небесной теплотой льется неописуемое бла­женство. Он лежал на кровати в своей комнате, в родительском доме, над ним склонилась Клара, а поблизости стояли мать и Лотар.

— Наконец-то, наконец, дорогой мой Натанаэль, ты исцелился от этой страшной болезни и теперь снова будешь мой! — сказала Клара и обняла Натанаэля. У того от печали и радости полились из глаз слезы, и он громко простонал:

— О, Клара! Моя Клара!

Тут вошел Зигмунд, который все это время поддерживал друга в его несчастии. Натанаэль протянул ему руку:

— Ты не оставил меня, верный друг! Всякий след безумия исчез благодаря забот­ливому уходу матери, возлюбленной и друзей. Скоро Натанаэль совсем поправился.

Между тем их дом посетило счастье: умер старый скупой дядюшка, от которого никто ничего не ждал, и оставил матери помимо значительного состоя­ния имение в красивой местности неподалеку от города. Туда решили переселиться мать, Лотар и Натанаэль со своей Кларой, с которой он намеревался теперь вступить в брак. Натанаэль стал удивительно кроток и мягок, как ребенок, теперь только открылась ему дивная, небесно чистая душа Клары. Никто не делал даже отдаленных на­меков на прошлое. Только когда уезжал Зигмунд, Ната­наэль сказал ему:

— Боже мой, друг! На какой плохой дороге я был! Но, к счастью, ангел вовремя направил меня на светлую стезю. То была моя. Клара!

Зигмунд не позволил ему продолжать, опасаясь, что могут воскреснуть болезненные воспоминания...

И вот наступило время, когда четверо счастливцев со­брались ехать в свое имение. В полдень они, сделав много покупок, шли по улицам города. Высокая башня ратуши отбрасывала на базарную площадь гигантскую тень.

— Давай,— сказала Клара,— взойдем на башню и пос­мотрим на дальние горы!

Сказано — сделано! Натанаэль и Клара поднялись наверх, мать со служанкой пошли домой, а Лотар, которому не хотелось взбираться по высокой лестнице, ос­тался ждать внизу. Влюбленные рука об руку стояли на самой высокой галерее башни и смотрели на леса, над которыми, точно гигантский город, возвышались синие горы.

— Смотри, какой странный серый кустик, он как буд­то движется,— сказала Клара. Натанаэль машинально опустил руку в боковой карман и, нащупав там подзор­ную трубку Копполы, посмотрел в ту сторону... Перед ним была Клара. И вот кровь его судорожно запульси­ровала в жилах, страшно побледнев, уставился он на Клару, и вдруг огненные потоки полились из его блуж­дающих глаз, он изныл, как затравленный зверь, высоко подпрыгнул и, страшно захохотав, закричал пронзитель­ным голосом: "Вертись, деревянная кукла, вертись!" — потом с ужасающей силой схватил Клару и хотел стол­кнуть ее вниз, но она в смертельном страхе крепко вце­пилась в перила. Лотар услышал бешеный рев Натанаэля и отчаянный крик Клары. Ужасное подозрение ше­вельнулось в нем. Он бросился наверх, но дверь на вто­рую галерею была заперта. Клара кричала все громче. Не помня себя от страха и ярости, Лотар стал колотить в дверь, которая наконец распахнулась.

— Помогите! Помогите! — голос Клары слабел и вскоре замер.

— Этот безумец убил ее! — вскричал Лотар. Дверь на верхнюю галерею тоже была заперта. От­чаяние придало ему силы, он сорвал дверь с петель. Боже праведный! — Клара, переброшенная безумным Натанаэлем за перила, повисла в воздухе. Только одной рукой держалась она за железный прут. Быстрее молнии схва­тил Лотар сестру, подтянул ее наверх и в то же мгнове­ние ударил безумного кулаком в лицо с такой силой, что тот отшатнулся и выпустил свою добычу.

Лотар сбежал вниз, неся на руках бесчувственную сестру. Она была спасена. Натанаэль один неистовство­вал на галерее, высоко подпрыгивая и крича: "Огненный круг, вертись! Огненный круг, вертись!". На этот дикий крик сбежались люди. Над ними возвышался, словно какой-то гигант, адвокат Коппелиус, который только что приехал в город и пришел той же дорогой на базарную площадь; хотели подняться наверх, чтобы схватить без­умца, но Коппелиус сказал со смехом:

— Ха, ха! Подождите, он сам сейчас явится! — и стал смотреть вверх вместе с другими.

Натанаэль вдруг остановился как вкопанный, весь съежился и замер, но, увидев Коппелиуса, пронзитель­но крикнул: "А, короши глаза! Короши глаза!" — и прыг­нул через перила.

Когда Натанаэль лежал на мостовой с размозженной головой, Коппелиус исчез в толпе...

Спустя несколько лет в отдаленной местности виде­ли Клару, сидевшую на крыльце красивого деревенско­го домика рядом с приветливым мужчиной; подле них играли двое веселых мальчуганов. Из этого можно заключить, что Клара обрела спокойное семейное счастье, отвечающее ее веселой, жизнерадостной натуре, кото­рого никогда не смог бы дать ей Натанаэль с его вечным душевным разладом.


okruzhayushij-mir-stranica-3.html
okruzhayushij-mir-zabotitsya-o-nas-vsegda-vezde-i-vo-vsyom-ieta-pomosh-prihodit-k-nam-raznimi-sposobami-ivsegda-v-sootvetstvii-s-nashim-harakterom-vselennaya-predo.html
okruzhnaya-celevaya-programma-cherez-kachestvo-obrazovaniya-k-razvitiyu-chelovecheskogo-potenciala-na-2009-2011-godi-stranica-7.html
okruzhnaya-nauchnaya-konferenciya-uchashihsya-sekciya-fizicheskaya-kultura.html
okruzhnie-kollegialnie-sudi-vprave-v-kachestve-pervoj-i-edinstvennoj-instancii-razreshat-konstitucionno-pravovie-kollizii-v-ramkah-pryamogo-amparo-v-sleduyushih-situaciyah.html
okruzhnie-vlasti-poslushali-beleckogo-i-predlozhili-na-post-gendirektora-polyarnogo-kvarca-kandidaturu-beleckogo-ia-yugrapro-11072011.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/mchs-prizivaet-zhitelej-altajskogo-kraya-ne-priblizhatsya-k-toksichnim-oblomkam-upavshego-progressa-informacionnoe-agentstvo-interfaks-25082011.html
  • knigi.bystrickaya.ru/spisok-nauchnih-i-uchebno-metodicheskih-rabot-hut-lyudmili-rashidovni.html
  • literature.bystrickaya.ru/chogyam-trungpa-stranica-4.html
  • essay.bystrickaya.ru/deyatelnost-centralnih-ispolnitelnih-organov-chetkij-plan-sovmestnih-dejstvij-14-20-faktov-o-nezavisimosti.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/konstitucionnoe-pravo-ukraini-kak-otrasl-prava.html
  • doklad.bystrickaya.ru/uchebnoe-posobie-saratov-2003-uchebnoe-posobie-razrabotano-pri-podderzhke-nacionalnogo-fonda-podgotovki-kadrov-stranica-13.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-uchebnoj-disciplini-rpud-6-konspekt-lekcij-20-materiali-dlya-prakticheskih-zanyatij-i-laboratornih-rabot-54-kontrolno-izmeritelnie-materiali.html
  • ekzamen.bystrickaya.ru/sabati-ataui-sh-ajtmatov-najman-ana-asirdan-da-za-kn.html
  • gramota.bystrickaya.ru/vulkanizm-zvolinskij-v-p-rasskazov-a-a-monitoring-i-prognozirovanie-geofizicheskih-processov-i-prirodnih-katastrof.html
  • esse.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-naimenovanie-disciplini-sistemi-avtomatizirovannogo-proektirovaniya-po-napravleniyu-podgotovki.html
  • paragraf.bystrickaya.ru/ya-e-ahapkina-institut-lingvisticheskih-issledovanij-ran-sankt-peterburg-stranica-7.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/replika-iz-zala-nauchno-prakticheskaya-konferenciya-po-monitoringu-zakonodatelstva-i-pravoprimeneniya-zasedanie-sekcii.html
  • holiday.bystrickaya.ru/o-vozmozhnosti-ispolzovaniya-vishedshej-iz-upotrebleniya-bitovoj-elektroniki-v-g-petropavlovske-kamchatskom-v-kachestve-potencialnogo-resursa-dlya-pererabotki.html
  • kontrolnaya.bystrickaya.ru/rabochaya-programma-disciplini-mirovaya-ekonomika-dlya-specialnosti-080502-ekonomika-i-upravlenie-na-predpriyatii-v-pishevoj-promishlennosti.html
  • urok.bystrickaya.ru/prodolzhenie-tablici-2-okrb-005-2006-vidi-ekonomicheskoj-deyatelnosti-vidi-ekanamichnaj-dzejnasci-izdanie-oficialnoe.html
  • predmet.bystrickaya.ru/sistema-obrazovaniya-germanii.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/vidi-i-harakteristika-souchastnikov-prestupleniya-v-ugolovnom-prave.html
  • doklad.bystrickaya.ru/uchebnoe-posobie-voronezh-2006-gouvpo-voronezhskij-gosudarstvennij-tehnicheskij-universitet-a-s-kolcov-e-d-fedorkov.html
  • tasks.bystrickaya.ru/1-zapasnie-chasti-k-energeticheskomu-oborudovaniyu.html
  • bystrickaya.ru/voprosi-i-otveti-k-mezhdisciplinarnomu-ekzamenu-gosudarstvennoe-i-municipalnoe-upravlenie-chast-7.html
  • shkola.bystrickaya.ru/osnovi-oboroni-gosudarstva.html
  • essay.bystrickaya.ru/ekzamenacionnie-bileti-po-obshestvoznaniyu-za-kurs-osnovnoj-shkoli-9-klass-bilet-1-religiya-ee-rol-v-zhizni-sovremennogo-obshestva.html
  • tests.bystrickaya.ru/laboratornaya-rabota-5linejnaya-model-godovoj-proizvodstvennoj-programmi-selskohozyajstvennogo-predpriyatiya.html
  • exchangerate.bystrickaya.ru/dokument-sistema-chast-3.html
  • shpargalka.bystrickaya.ru/v-eticheskom-smisle-predislovie.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/vodostok-rej-duglas-bredberi.html
  • tests.bystrickaya.ru/kraevedcheskij-podhod-v-obuchenii-geografii.html
  • assessments.bystrickaya.ru/celevaya-programma-onkologiya-na-2010-2012-godi-pasport-rajonnoj-celevoj-programmi-onkologiya.html
  • report.bystrickaya.ru/iimarktforschung-metodicheskie-rekomendacii-po-organizacii-samostoyatelnoj-raboti-studentov-zaochnogo-otdeleniya.html
  • shkola.bystrickaya.ru/solitoni-v-vode.html
  • university.bystrickaya.ru/filma-stranica-14.html
  • zanyatie.bystrickaya.ru/pamyatniki-pobedi-v-velikoj-otechestvennoj-vojne.html
  • grade.bystrickaya.ru/o-hode-realizacii-programmi-gosudarstvennih-garantij-okazaniya-grazhdanam-rossijskoj-federacii-besplatnoj-medicinskoj-pomoshi-v-2009-godu.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/polozhenie-o-provedenii-dnya-slavyanskoj-pismennosti-i-kulturi-v-kalininskom-rajone-voshozhdenie-k-istokam.html
  • learn.bystrickaya.ru/eta-kniga-yavlyaetsya-bazovim-uchebnikom-po-kursu-finansov-kotorij-izuchaetsya-na-pervom-kurse-instituta-pri-podgotovke-specialistov-po-programme-mba-vknige-rassmat-stranica-13.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.